БЛАЖЕННЫЕ ПОХАБЫ
Шрифт:
Иногда и статус «похаба», и факт поклонения засвидетельствованы довольно рано – но агиографическая традиция носит поздний характер. Таков случай с московским юродивым Максимом Нагоходцем. О том, что его почитали раньше, чем Прокопия в Устюге и Исидора в Ростове, свидетельствует летопись под 1434 г.: «Ноября 12 день преставился раб Божий Максим, иже Христа ради уродивый, положен бысть у Бориса и Глеба на Варварской улице, за торгом, а погребён бысть неким мужем благоверным Федором Кочкина [CDLXXV] ». Но все легенды о его жизни и все якобы изрекавшиеся им рифмованные прибаутки, исполненные глубокого смысла, – плод позднейшей фантазии: в «Повести» о перенесении мощей святого в 1568 г. [CDLXXVI] содержится честное признание: «О святом же житии его и чудесех глаголют мнози, еже была не малая книга написанная, но не вем, како из церкви изгибе или кто у прежде бывших священников взял ради списания» [79] .
[CDLXXV] Владимирский летописец [ПСРЛ. Т. 30]. М., 1965, с. 133.
[CDLXXVI] Барсуков Н. П. Источники русской агиографии. СПб., 1882, с. 347-349.
[79] Единственное чудо от его мощей, зафиксированное в Никоновской летописи, датировано 23 апреля 1501 г., см.: Патриаршая или Никоновская летопись [ПСРЛ. Т. 11-12]. М., 1965, с. 253.
Примером недостоверности сохранившейся традиции является случай с Аркадием Вяземским. Культ этого юродивого с течением времени слился с культом другого Аркадия, Новоторского, который жил аж в XI в. и вовсе не был юродивым [CDLXXVII] . Но это слияние стало плодом событий, происшедших в 1679 г., к которым мы вернёмся ниже (см. с. 256). Захария Шенкурский, скончавшийся якобы в 1325 г., не встречается ранее конца XVII в [CDLXXVIII] . Николай Качанов и Феодор Новгородский, умершие вроде бы в 1392 г., не упоминаются: первый раньше XVI в. [CDLXXIX] (причём его иконография не несёт в себе ничего специфически юродского [80] ), а второй раньше XVII [CDLXXX] . Про юродивого Георгия Шенкурского считается, что он скончался в 1462 г., однако его житие полно хронологических несообразностей [CDLXXXI] , и сам агиограф жалуется: «Пишу не самовидец, но от старых людей слышал есмь – но и они тому не самовидцы же, но от отец своих слышаша… Житие же блаженного и чудес, простоты ради древних человек, без писания обретесе» [CDLXXXII] . Ясно, что «хронологию юродства» на такой источниковой базе восстанавливать невозможно.
[CDLXXVII] РоманенкоЕ. В. Аркадий Вяземский// ПЭ. Т. 3. 2001, с. 270-271.
[CDLXXVIII] Сергий. Полный месяцеслов Востока. Т. 3. М., 1997, с. 558.
[CDLXXIX] Соколова Л. В. Чудеса Николы Качанова // СККДР. 2-ая половина XIV -XVI в. 4.2. Л., 1989, с. 511-512; Барсуков Н. П. Источники, с 398-399; ср.: Thomson F. J. Slavonic Manuscripts of the Pontifico istituto orientale // AB. V. 119. 2001, p. 369.
[80] См. икону Одигитрия Смоленская, Новгород, 1565 г.: 1000-летие русской художественной культуры. М., 1988, с. 349 (№ 122); роспись Софийского Собора Вологды, 1686 г.: Рыбаков А. А. Художественные памятники Вологды XIII-начала XX века. Л., 1980, № 112. По иконописному канону Николаю полагалась «шуба княжеская» (Иконописный подлинник сводной редакции / Ред. Г. Д. Филимонов. М., 1876, с. 400). Не исключено, что ему, как и Прокопию, «похабство» было приписано задним числом.
[CDLXXX] Барсуков Н. П. Источники, с. 588.
[CDLXXXI] Романова А. А. Житие Георгия Шенкурского// СККДР. XVII в. Ч. 4. Дополнения. СПб., 2004, с. 380-381.
[CDLXXXII] Усердов М. Святой праведный Георгий Шенкурский // Архангельские епархиальные ведомости. 1899, № 8, с. 200-201.
Как агиографический жанр русское «похабство» зарождается не в XIII и даже не в XIV в. Однако отсюда не следует делать вывод, что до XV в. на Руси никто не юродствовал. Скажем, Кирилл Белозерский, будучи ещё монахом Симонова монастыря в Москве, в 1380-х гг., «оутаити хотя зрящим добродетель юж имяше, оуродъ мняшеся быти притворением, яко да не познан будет подвигом делатель, темъже начят некая подобная глумлению и смеху творити. Его ж виде настоятель запрещение тому даяше» [CDLXXXIII] ; святого посадили на хлеб и воду – но он лишь радовался этому и «пакы иное оуродство сътворяше»; когда игумен понял, что «смирения ради тако притворяет оуродство», он перестал наказывать инока, и Кирилл в ответ перестал юродствовать [CDLXXXIV] . Этот эпизод доказывает, что монастырское «похабство» было на Руси хорошо известно (видимо, по византийским образцам). Тем не менее юродская агиография как самостоятельный жанр сложилась лишь к рубежу XV-XVI в. и ориентировалась она на парадигму городского юродства, конкретно – на житие Андрея Царьградского [81] ; от XV в. до нас дошло 8 полных списков этого текста и 6 отрывков, от XIV-16 полных и 18 отрывков, от XVII – 34 полных и 27 отрывков [CDLXXXV] . Причём если изначально, что мы отмечали и выше, Андрей воспринимался как пророк и оттого изображался на иконах Покрова в милоти (ср. с. 241), то почти сразу возникает и чем дальше, тем активнее распространяется другой иконографический тип: полуголый, едва прикрытый материей; одновременно с процессом переодевания изменяется и прическа юродивого: длинная борода и спускающиеся на плечи волосы уступают место короткой бородке и всклокоченным волосам [82] . Видимо, на смену иконописного канона повлияла эволюция в восприятии Андрея: из пророка он превратился в собственно юродивого.
[CDLXXXIII] Житие преподобнаго Кирилла иж на Белом озере / Изд. В. Яблонский // Пахомий Серб и его агиографические писания. СПб., 1908, с. XI.
[CDLXXXIV] Там же, с. XI-XII.
[81] При этом вряд ли можно представлять дело таким образом (см.: Challis N.9 Dewey . Byzantine Models, p. 42-43), что первоначальная юродская агиография на Руси следовала исключительно византийской модели, а потом от неё отделилась
[CDLXXXV] Молдован. Житие, с. 35.
[82] Шитое изображение Покрова конца XIV в. из Владимира см.: Россия. Православие. Культура. М., 2000, №613; иконы Покрова XV в. см.: Псковская икона XIII-XVI веков / Изд. И. С. Родникова. Л., 1990, № 27; Смирнова Э. С. Московская икона XIV-XVII веков. Л., 1988, № 146; Icone Russe. Collezione Banca Intesa. Т. 1. Milano, 2003, № 6; Лазарев В. . Страницы истории новгородской живописи. М., 1977, №4. С XVI в. полуголая фигура Андрея начинает доминировать в иконографии Покрова (ср.: Novgorod Icons. № 62; «Пречистому образу Твоему поклоняемся…» Образ Богоматери в произведениях из собрания Русского Музея. СПб., 1994, № 76) и оттуда переходит в его житийную иконографию (см.: Лазарев В. Н. Московская школа иконописи. М., 1971, №81-82). См. иллюстрацию № 2.
«Самый ранний» русский «похаб», Прокопий Устюжский, является в литературном смысле не предшественником, а подражателем жившего вроде бы гораздо позже него Исидора Твердислова. Именно с этого ростовского святого следует отсчитывать историю русского «похабства». Основной корпус его жития сложился в 80-х гг. XV в., а полная редакция – к началу XVI в. [CDLXXXVI] Зачин, которыми открывается житие, «Играа Исидор житие се преиде и небеснаго царствия достиже» [CDLXXXVII] , является подражанием греческим двустишиям; слово «играя» есть, несомненно, аллюзия (или перевод?) греческого , фигурирующего в византийских юродских житиях [CDLXXXVIII] . Хотя в основном тексте святой не называется юродивым, а именуется «блаженным» и превозносится за «Христа ради странствие и премногое терпение», там всё же бегло упоминается, что он «яко урод хождааше», за что подвергался побоям.
[CDLXXXVI] Гладкова О. В. Житие Исидора Твердислова ростовского юродивого в ярославских и московских хранилищах: к истории текста // История и культура Ростовский земли. 2002. Ростов, 2003, с. 37.
[CDLXXXVII] Гладкова О. В. Древнерусский святой, пришедший с Запада (о малоизученном «Житии Исидора Твердислова, ростовского юродивого») // Древнерусская литература: тема Запада в XIII-XV вв. и повествовательное творчество. М., 2002, с. 180.
[CDLXXXVIII] Ср. «съигравъ» в двустишии, посвященном Симеону Эмесскому (Петков Г. Стишният пролог в старата българска, сръбска и руска литература (XIV-XV век). Пловдив, 2000, с. 440).
Исидор, скончавшийся, по одним данным, в 1474, а по другим – в 1484 г. [CDLXXXIX] , был,
яко же поведают неции, от западных убо стран от латинскаго языка от немечьскыа же земля, рождения име и въспитание от славных же и богатых яко же глаголють от местерьска роду бе и възненавидевъ богомерзкую отеческую латыньскую веру възлюби же истинную нашу христианскую православную веру… и риз совлачися вкупе же долу влекущих мудрований и приемлет юродственное еже Христа ради житие буйственно [CDXC] .
[CDLXXXIX] Каган М. Д. Житие Исидора Твердислова // СККДР. 2-ая половина XIV -XVI вв. Ч. 1. Л., 1988, с. 281; ср.: Сергий. Полный месяцеслов Востока. Т. 2. М., 1997, с. 142.
[CDXC] Гладкова О. В. Древнерусский святой, с. 183.
Чужеземное происхождение, с одной стороны, напоминает об Андрее Царьградском, а с другой – производит впечатление подлинного факта [83] (по этому «лекалу» позднее были объявлены чужеземцами Прокопий Устюжский и Иван Власатый). У Андрея позаимствован и ещё целый ряд сюжетных ходов и литературных клише. Однако есть в этом житии и несколько жизнеподобных деталей: одна из них – само прозвище «Твердислов». Предлагаемое агиографом объяснение («утверди бо ум и с словом вкупе еже к Богу обеща» [CDXCI] ) выглядит искусственным и придумано задним числом. Возможно, «твердислов» – это тот, кто всё время твердит какое-нибудь слово [84] ; если это так, то перед нами – единственное внеагиографическое свидетельство восприятия Исидора ростовчанами. Они дразнили его за «эхолалию»! Вторая достоверная деталь – это хижина Исидора, которую, видимо, автору удалось увидеть лично [CDXCII] :
[83] Впрочем, оно может оказаться и литературным топосом, см.: Гладкова О. В. Агиографический канон и «западная тема» в «Житии Исидора Твердислова, Ростовского юродивого» // Древняя Русь. 2 (4). 2001, с. 88. Никак нельзя согласиться с мнением того же автора (Гладкова О. В. Древнерусский святой, с. 180), будто «древлепогубленное отечество», о котором тоскует Исидор, это балтийское Поморье, захваченное немцами – скорее всё-таки Рай.
[CDXCI] Там же, с. 180.
[84] Первые примеры, когда слово «твердить» значит «все время повторять», относятся как раз к началу XVI в. (картотека «Словаря русского языка XI-XVII вв.»).
[CDXCII] Там же, с. 205.
устраяе же себе блаженный кущу въ хварстии непокровену на месте сусе в граде среди блатца некотораго, иде же святое тело его ныне лежит… не имеаше бо у себе ничтоже въ хижде своей, но токмо едино своё тело и откруг его хврастие и тоже непокровено [CDXCIII] .
В остальном же ростовских реалий в житии нет, и сам агиограф производит впечатление пришлого человека; он создает свой текст не для местных жителей, хотя и пользуется их подсказками, а сразу для общерусского почитания [CDXCIV] . В житии отмечены два чуда Исидора: во-первых, он спас тонувшего в бурю купца [CDXCV] , подойдя к его кораблю, «аки по суху» – впоследствии этот подвиг, позаимствованный агиографом из новгородских сказок про Садко, был в свою очередь «одолжен» у него другими юродивыми: Прокопием Устюжским, Василием Блаженным, Симоном Юрьевецким; во-вторых, святой явился однажды в княжеские палаты, где князь готовился пировать с епископом, и
[CDXCIII] Житие Исидора Твердислова (ГИМ. Воскресенское собр., № 116), л. 58-58 об.
[CDXCIV] Каган М. Д. Житие Исидора Твердислова, с. 284.
[CDXCV] Житие Исидора Твердислова, л. 59-59об.
въпроси пити у приставника княжа… приставник же не токмо не даст ему, но и хулными словесы укаряя отгна его, глаголя: отиди безумнии, о юроде, отиди… Святой же отиде радуяся и славя Бога и ничто же зла помышляше в себе. Бог же паче прояви угодника своего: князю убо и с епископом на обед седшим и егда питию время приходит… и ни в едином съсуде что обретшим… Князю приход Исидоров и прошение возвещают, князю же в велице печали и недоумении бывшю по всему граду поискавше святого и не обретают, но уже обед к скончанию приходит, а питию не сущу и князю печалию паче же и срамом одръжиму и се приходит блаженный Исидор и в руце имыи просфору и вдает епископу и яко юродная глаголет к нему: Приими о епископе сию просфору еже приимшу ми всичас от рукы святейшего митрополита в Киеве. И абие приставникы прихождением Исидоровым съсуды якоже и пръве питиа полны обретают и князю сие возвещают [CDXCVI] .
[CDXCVI] Там же, л. 60-60 об.
Никаких других примеров юродской провокации в житии нет. Как видим, русский «похаб» с самого начала задирается первым делом к власть имущим (позднее данный эпизод был скопирован для жития Николая Качанова). В случае с Исидором это противостояние носит ещё довольно мягкий характер. Если князь с епископом представлены как люди, верящие в святость Исидора, то были в Ростове и горожане, считавшие его симулянтом: это можно вывести из слов агиографа о том, что когда юродивый умер, его тело погребли «неции богообразниви мужи иже веру имуще к блаженному» [CDXCVII] – стало быть, имелись и другие, о которых, впрочем, в житии не упоминается.
[CDXCVII] Гладкова О. В. Древнерусский святой, с. 190.
Итак, цитированный выше литературный текст позволяет заглянуть в затекстовую реальность и прийти к заключению, что юродство воспринималось в Московской Руси как готовый институт, удостоверенный, видимо, образцовыми переводными житиями. Ростовчане, не верившие Исидору, сомневались не в его безумии, а в его соответствии хорошо известному юродскому «стандарту». В дальнейшем эта ориентация на заданный византийский прототип только усиливается: недаром же наделение русских «похабов» греческим, книжным эпитетом «Сал(л)ос» происходит не только в агиографии [85] , но и в летописях, отражающих, речевое обыкновение эпохи (ср.: «Михаила нарицаемаго Саллоса» [CDXCVIII] ; «Никола Салос» [CDXCIX] ).
[85] Наряду с Андреем Царьградским, с начала XVI в. обретает популярность и второй византийский «салос», Симеон: рукопись его жития имелась в монастырских библиотеках, ср.: Синицына Е. В. Рукописная библиотека Спасо-Ярославского монастыря // Книжные центры Древней Руси. XI-XVI вв. / Ред. Д. С. Лихачев. СПб., 1991, с. 69-70.
[CDXCVIII] Новгородская четвертая летопись. Ч. 1. М., 1929, с. 576
[CDXCIX] См. ниже, с. 276.
Житие Исидора Ростовского сразу получило широкое распространение: оно сохранилось в двух редакциях и семнадцати списках и было включено в официальную агиографическую «энциклопедию» середины XVI в. – Великие Минеи Четьи митрополита Макария; сам святой между 1552 и 1563 г. был причислен к общерусскому пантеону. Именно житие Исидора стало образцом для многих последующих житий: прежде всего Прокопия и Иоанна Устюжских.
Вернее, следует говорить о житиях устюжских «похабов» в обратном порядке: ведь если по житийному сюжету Иоанн (1495 г.) пришёл в Устюг из деревни, чтобы поселиться и юродстовать над гробницей своего предшественника Прокопия – то с точки зрения истории текста житие Иоанна появилось раньше прокопиева, в 1554 г.