Чтение онлайн

— Это было настолько неожиданным открытием, настолько в его понимании нереальным видением, что в первые мгновения Барсуков не мог даже просто шевельнуться: его тело просто сковало от увиденного. Глаза видели, но мозг отказывался воспринимать полученную информацию. Это оцепенение длилось несколько секунд: наконец, Барсуков пришёл в себя, призвал к себе все эмоции, и тут же, совершенно забыв про боль в колене, в дичайшем отчаянии бросился стремительным рывком вперёд, обхватил Серафима левой рукой за горло сзади, и изо всех сил принялся обрабатывать ему правый бок своим кулаком-кувалдой.

Обхват Барсукова был столь крепким, что Серафим едва не потерял сознание от удушья. Он дёргался всем телом, не давая противнику наносить прицельные удары по почкам, чтобы не вырубиться. Потом инстинктивно резко, со всей силы, дёрнул головой назад. Удар затылком пришёлся точно в нос противнику. Этот удар оказался точным и столь неожиданным, что Барсуков не успел от него уклониться.

Раздался громкий хруст, и Серафим почувствовал, как ему стало легче дышать.

— Ой, мама! — коротко вскрикнул Барсуков, мгновенно разжал свой обхват и откинулся на спину. — Ты же мне нос сломал! Мне же больно!

Он прохныкал совсем по-детски. Причём, гундосил так, словно ему мгновенно заложило нос.

После чего громко взвыл то ли от боли, то ли от обиды и запричитал:

— Ой-ой, как больно-то! — и вдруг угрожающе выкрикнул: — Ты же себе смертный приговор подписал, сволочь!

Серафим сделал несколько упражнений для восстановления дыхания, затем наклонился над Барсуковым, схватил его левой рукой за рубашку на груди, приподнял над полом и занёс правую для удара:

— Сейчас я опущу свой кулак на твоё горло, и ты мгновенно отправишься на тот свет без пересадки, — негромким, но очень чётким голосом проговорил он.

В глазах Серафима Барсуков прочитал нечто такое страшно-непоправимое, что по всему его телу побежали мурашки от страха и ужаса, а на спине мгновенно выступил липкий пот. Каждой клеточкой своего тела он действительно ощутил дыхание неминуемой смерти. Почему-то именно теперь Барсуков был твёрдо уверен, что этот парень непременно выполнит то, что обещает.

Но ведь так хочется жить!

«Господи, помоги! Помоги мне, Господи!» — мысленно воззвал Барсуков.

Он даже забыл о боли в колене, о сломанном носе. Все его мысли были обострены только одним вопросом: что нужно сделать, чтобы просто остаться в живых.

— Не убивай меня, парень… — жалобным голосом неожиданно произнёс Барсуков.

— Кто вас послал? Говори! — бросил Серафим.

— Старший Кум… — торопливо выпалил Барсуков.

Он зацепился за единственную соломинку в данной ситуации. Он надеялся, что странный незнакомец умерит свой гнев, заметив его покорную, а главное, искреннюю готовность помочь, и смилостивится над ним.

— Что старшему Куму от меня нужно?

— Мы должны были заставить тебя сдать своих подельников и рассказать, где украденные вами вещи, — Барсуков был готов на все, чтобы вымолить для себя жизнь.

— И все?

— И все… Баринов даже пригрозил нам, если мы тебя убьём, то он нас самих закопает… — он говорил торопливо, словно боясь, что Серафим не захочет выслушать его до конца, потом жалобно добавил: — Не убивай меня, я же тебе все сказал!

В глазах Барсукова было столько страха, что он с трудом сдерживал себя, чтобы не разрыдаться. Воистину говорят, что зачастую физически сильные люди от страха и боли ломаются в первую очередь.

— Не нахожу ни одной причины, чтобы можно было оставить тебя в живых, — задумчиво произнёс Серафим.

— А если я назову одну? — с надеждой спросил он.

— Вот как? — усмехнулся Серафим. — Хорошо, попробуй: окажется существенной, сохраню тебе жизнь! — пообещал Серафим.

— Даже две назову! — обрадовано выпалил тот.

— Ладно, говори две, — согласился Серафим, с трудом сдержав улыбку.

— Во-первых, убивать перед Богом грешно: ведь не отмолишься потом, во-вторых, нужно ли тебе, земляк, за меня лишний срок мотать по «мокрухе»? — он замолчал и преданно уставился на своего возможного палача.

Несколько минут Серафим смотрел на него, потом покачал головой и усмехнулся:

— Надо же, так жить захотелось, что даже Бога вспомнил! Знаешь, что скажу: для тебя, попутчик, будет совсем хорошо, если ты о нём и впредь не забудешь!

— Нет-нет, можешь поверить: теперь никогда не забуду о Боженьке! — торопливо произнёс он и тут же с надеждой воскликнул: — Значит, ты не убьёшь меня?

— Ладно, живи, но при одном условии…

— Выполню любое! — перебил тот.

— Если Баринов спросит, почему вы с приятелем не выполнили задание, скажете, что испугались за его жизнь.

— За чью жизнь? — не понял Барсуков.

— За его жизнь: жизнь старшего Кума! — ехидно усмехнулся Серафим.

— Как это? — растерялся тот.

— Поясните Баринову, что я пообещал по полной спросить с него за всё, что случится со мной в этой тюрьме…

— По полной? — растеряно переспросил он. — То есть даже до… — он выразительно указал глазами вверх.

— Ты точно понял, — кивнул Серафим.

— А если он не поверит? — со страхом спросил Барсуков.

— А ты сделай так, чтобы поверил!

Серафим бросил на него взгляд, после которого тот испуганно поёжился:

— Все понял! Сделаю все, как ты мне сказал! — торопливо согласился он, но кивнул в сторону лежащего приятеля. — А Дробилин поддержит меня?

— Конечно! — усмехнулся Серафим и ехидно добавил: — Мысленно…

— А он скоро придёт в себя?

— Минут десять ещё «поспит», — пожал плечами Серафим. — Я так думаю! — он, как герой из фильма «Мимино», поднял кверху указательный палец.

— А что нам сказать про… — Барсуков замялся.

— Про выбитую чашечку, разбитый нос и синяки на физиономиях? А что хотите…

Серафим с безразличием взмахнул рукой, хотел ещё что-то добавить, но в этот момент интуитивно ощутил за спиной чей-то пристальный взгляд.

Интуиция его не подвела и на этот раз: когда Серафим резко повернулся, то успел заметить этот взгляд. И почему-то показалось, что в дверной глазок смотрел Никитич.

Всё дело в том, что старший прапорщик, услышав какой-то шум в шестой камере, наплевал на запрет старшего Кума по поводу шестой камеры: не вмешиваться. И всё-таки решил заглянуть и узнать, что там происходит. Всё, что угодно, готов был увидеть бывалый тюремный работник, но только не то, что открылось перед его взором. Никитич даже чуть присвистнул от удивления. Огромная туша Дробилина распласталась посередине камеры, его глаза были закрыты, всё лицо было в кровоподтёках и синяках, а на лбу красовалась огромная шишка. В первый момент Никитич даже подумал, что тот мёртв. И если бы не вздымающаяся от дыхания грудь, то его действительно можно было принять за мёртвого.