Чтение онлайн

Мы с Веркой разбежались. Стремительно. Почти без слов. Будто кто-то там, наверху, громыхнул стартовым пистолетом.

Я вскоре взял отпуск и выпал из жизни на две недели. Из запоя, смрадного и тягучего меня вытащил Арсений. Этот вечный жених из «Кавминводских вестей».

Бравурный марш вернул меня в день сегодняшний. На дисплее мобильника обозначилось: «Арсений». Я обомлел. Телепатия?!. И тут же нажал кнопку:

– Сеня? – зачем-то переспросил я…

Через минуту мы попрощались. До завтра. Обговорили время встречи – у Алексея.

О том, что Леха уже дома, Сеня, разумеется, узнал от меня и жутко обрадовался. Как обычно распределили, кто из нас что притащит. Сенька грозился скупить полрынка, благо живет рядом. Я пообещал захватить каких-то конфет, торт и юбилейную бутылку «Прасковейского».

На том и порешили.

Но еще долго от нежданного телепатического взбрыка тянуло чем-то странным. То ли знак мне какой подавала судьба, то ли примету подкидывала. Не знаю. Но в учащенный пульс вдруг срезонировало предчувствие. Отчего-то недоброе и смурное.

Маруся

Семигорск, март 2008 г.

– Эй!

Она вздрогнула. Обернулась. Медленно – всем телом. Вышла, короче, из образа шустрой десятилетней пацанки. Осознала это лишь миг спустя: на нее смотрел мальчуган лет семи. Шумно выдохнула. Расслабилась.

– Ты варежку уронила! – радостно крикнул малец и указал на алое пятнышко у пригазонного сугроба.

Уже легко, почти пружиня, она вернулась и, подобрав варежку, потопала дальше. На мальчишку даже не взглянула. Станиславский бы крикнул: «Не верю!» и заставил бы «переиграть»: бросить реплику; улыбнуться; на худой конец язык показать пацаненку. Впрочем, маленькая поблажка сейчас допустима. Тем более после вчерашнего. И до «сцены» – детской площадки у той семиэтажки телепать почти полквартала. Войдет еще в роль, успеет. А пока…

Она собиралась с силами, чтобы вынырнуть из холодного тошнотворного ужаса, в который погрузил ее вдруг этот нечаянный ребячий окрик.

Тот окрик – вчерашний – был тоже задирист и весел. Заразительно смешливая компания мальцов – лет по 13–14 – шутя преградила ей путь к проходному подъезду. От улыбчивых щенячьих рожиц легко прикуривался задор.

– Эй! Кукла! – пристебнулся тощий и, зачерпнув снег, стал азартно лепить снежок. – Зажжем поярче?..

Лучшего комплимента Маруся не слышала за всю несостоявшуюся жизнь. Остановилась. Невольно. Толстый шарф скрывал костлявый подбородок, детская вязаная шапочка со специальным отверстием для кокетливо вздернутой рыжей косицы – закрывала лоб. Она знала, что издали тянет на десятилетнюю – так, что фору даст любой травести. Ну, шагов с пяти-шести – точно. Ближе – бросается в глаза грим. Но зимой, когда наружу торчит лишь кончик носа, не страшно.

– Эй, – осмелел самый мелкий и звонкий. – Ты с какого двора?

Пока она переводила взгляд, снежком оцарапало ухо. Тощий!

Она очнулась. А тощий уже сминал снег в очередную ледяную бульбу:

– Так зажжем?! – подмигнул он, жонглируя снежным комочком. – Здесь рядом.

Еще один снежок залепил глаза. Вместе со снегом «отряхнулась» и «соболиная бровь», а кончик идеального «алебастрового» носика повис на клеевой нитке.

Пацанва отпрянула.

Тощий ойкнул. Сперва испуганно. А затем…

Кто-то дернул ее за косицу. Рыжая коса полетела в сугроб. Под жутко-восторженный рев и улюлюканье она дернулась к нужному подъезду. Проходному.

Настоящий ребенок бросился бы к той пожилой паре, неодобрительно косившей в их сторону. Настоящий профессионал отреагировал бы спецприемом. В ее арсенале их было несколько. Но брезгливо раззявленный рот мальца, сорвавшего с нее шапку – заморозил. А ошалелый выдох: «тетка!.. лилипутка!» – на миг сковал.

И – ни йоты страха во взгляде – лишь отвращение: от ее вялых слоновьих ушей, пегого от седины пучка на затылке, иссохшей в пергамент кожи – лоб-то загримировать поленилась…

Подсечка распластала ее за метр до ступеней подъезда. Зато рядом, за каменным бордюром, оказались другие ступени. В подвал.

От воспоминаний в темных глазах Маруси вспыхнули красные угольки.

В подвале зажигали не по-детски изощренно. Так, что она, она! она!!! мечтала перегрызть себе вены. Если б дотянулась – ее руки были стянуты за спиной. В нее брезгливо тыкали палками – как иные хозяйки на рынке в тушку сомнительной свежести птицы. Любопытство тушилось отвращением. Один даже вырвал. Другие непрерывно ржали. Лишь тощий таращился сосредоточенно как на редкий экспонат кунсткамеры.

Когда умерла надежда, вдруг в просвете проявилась Верка. Так спасительница представилась. Гораздо позже, конечно. Когда разогнала озверевших «юных натуралистов», закутала ее в пальто и, подобрав с земляного пола рюкзачок и сорванную одежду, все сложила в пакет. Затем вызвала такси и сама же заплатила водиле. В-е-е-р-ка…

Двора, как такового, не было. Тощую одноподъездную элитку намертво втиснули меж трухлявым панельным клоповником и осанистой сталинкой со сквозной аркой. Напротив скороспелого плода точечной застройки пестрела и щебетала малышней миниатюрная детская площадка. На единственной скамье таращились нахохлившиеся от легкого морозца наседки – мамки, бонны и няньки. Задача стояла стандартная: демонстрацией прикрыть манипуляцию. Игра на публику, в образе 10-летней девчушки, выпала Марусе. А в «закулисье» меж тем на третьем этаже элитки шуровал, устраняя свой единственный «прокол», сам Волк. Домофон был выведен из строя загодя, а домочадцы выкурены из квартиры «объекта» заблаговременно. – Как?.. Кто?.. – в детали Маруся не вникала – не ее забота.

Сегодня мороз ей подыгрывал. Можно было обойтись без грима. Но, фигушки, – теперь ученая – постаралась и с гримом. Вместо утерянной рыжей косицы нахлобучила паричок с русой челкой; долго колдовала над носом – он получился, что надо – прямой и гладкий как у Буратино. Вместо серой, примелькавшейся, куртки надела красную, такие же и рукавички, а вот шарф и шапку с бубенчиками – выбрала белые – может, потянет лет на 7–8? Разведка убедила – общаться-то придется с дошколятами. Плюс рюкзачок с реквизитом и приманкой. Роль последней играла безрукая Барби. Руки оторвала и даже нос ей отбила специально, чтобы дарить было не жалко.

Ей-то – не жалко, – усмехнулась Маруся, оправляя на Барби роскошное платье принцессы. – Но ее «образу» – малолетней пацанке – одаривать малышню двухсотдолларовой куклой – не с руки. Да и взрослые – няньки-мамки – окликнуть могут, вдруг кто решит вернуть недотепе дорогую игрушку, мало ли?.. Но и безрукая – в пене розовых кружев, в лаковых шпильках и в блескучей бижутерии – Барби потрясала воображение. Даже – взрослых. И – привлекала внимание. Что, впрочем, и требовалось.

Когда Волк проскользнул в подъезд, безрукая Барби принимала парад: вокруг сплотилась завороженная малышня, а Маруся азартно выщелкивала простейшие загадки. Наседки превратились в заядлых болельщиц и громко шептали обалдевшим чадам правильные ответы. Еще бы: на кону сказочный приз – почти метровая роскошная, несмотря на отсутствие рук, принцесса Барби.

– Венера Милосская тоже была безрукой, – вдохновенно пропела самая юная из наседок, скорее – нянька по найму, чем старшая сестрица – слишком уж заворожена чудесным призом, даже больше опекаемого ею толстощекого малыша – то ли мальчика, то ли девочки.

…Запас загадок иссяк. Но Волка все не было. А время вдруг растеклось-растянулось. Донельзя. Даже наседки залопотали отчего-то в искаженно-замедленном темпе, будто чревовещатели с окосевшей допотопной бобины. Глюки?..

Неловкая пауза грозилась сорвать финальную сцену: торжественный переход Барби в руки заслуженного призера.

Маруся с отчаяния бросила в публику последнюю, простейшую загадку – про А, И, Б, которые – на трубе… Наседки дружно зашептали чадам правильный ответ: И, И, И. Детвора дружно повторила. Все, кроме заторможенного толстощекого малыша.

В этот момент из подъезда вынырнул Волк. Наконец-то! Маруся тут же вручила Барби заторможенному. На детский визг наложился гомон: недовольно закудахтали и наседки: нечестно!..

Демонстрация удалась великолепно. Волк незримо растворился в проходном подъезде – все внимание на себя взяла Барби. Под какофонический этюд ретировалась и Маруся. А куклу уже остервенело тянули в сторону своих чад разъяренные взрослые. Кажется, Барби оторвали и ногу.

Едва слышный характерный хлопок заставил ее замереть. Звук, похожий на стреляющее пробкой шампанское, донесся из той подворотни, которой только что ускользнул Волк.

Теперь время понеслось вскачь – Марусе оставалось лишь оседлать его. Миг – и перед ней опрокинутый навзничь Волк. Взгляд отрешенно фиксирует безнадежно продырявленный череп, уродливое рыло сброшенного ствола с глушителем и – тут же – вонзается в ускользающую тень. Дернувшись, тень обернулась долговязым типом в растрепанной ушанке, укороченном пальто и отчего-то обнаженной шее. Тип недобро ощерился: «…А вот и волчонок!..» и нервно стеганул себя чем-то по ноге: это был серый вязаный шарф – длинный и скрученный.

Все это ловится краем сознания. Перед глазами лишь судорожно прыгает адамово яблоко долговязого. Миг – и она, как наведенная роком торпеда, летит навстречу.

Страшный нечеловеческий вопль исхлестал всю округу…

Первым в подворотню кинулся счастливый обладатель растерзанной Барби. Он чуть не споткнулся о дергающегося в припадке дядьку. В том же ритме из вырванного «с мясом» горла плясал упругий фонтанчик крови. Барби выскользнула, ее фарфоровая головка разбилась вдребезги.

«Море волнуется…»

Семигорск, март 2008 г.

Нечеловеческий вопль, растерзав сознание, захлебнулся.

Все, что двигалось, шевелилось – застыло. Будто в детской игре «Замри!». У кого-то заморозился чих; у кого-то в невольном повороте свело шею; даже закутанный донельзя малыш, уже съехавший с затейливой детской горки, так и остался сидеть в желобке испуганным плюшевым медвежонком. Но и дальнейшее словно подчинилось жесткому сценарию той же известной игры-считалки.

Море волнуется – раз! Незримой волной смыло с площадки мамушек-нянюшек с их оторопелыми чадами. Лишь заторможенный щекастый увалень, оторвавшись от своей юной надзирательницы, «проснулся» и, подобрав брошенную Барби, бесстрашно потрусил к той самой подворотне.

Море волнуется – два! Редкие прохожие предельно ускорили шаг. Здесь исключением стали двое молодых людей с одинаковыми желтыми пакетами, набитыми разной снедью: видно только что «омагнитились» в соседнем сетевом магазине и дуют прямиком кому-то в гости, торопятся. Один из них, постарше, элегантной развязностью напоминаю щий Домогарова, опустил свой пакет у ног приятеля. Спустя минуту он уже входил в ту самую подворотню.

Приятель, подобрав с асфальта вторую сумку, поплелся следом. Но заглянуть в подворотню ему не удалось – оттуда уже выскакивал его элегантный попутчик. Впрочем… Пикантная нотка развязности уже гремела вздыбленными пассажами. Природная элегантность отчаянно балансировала, но не сдавалась. Левой он бесцеремонно потянул товарища от подворотни прочь, а в правой уже дрожал от нетерпения мобильник.

– Сто строк в номер! Плюс фото… Да черт с тобой! Ставь хоть на 27-ю! Фу-у!! – развернулся он на выдохе. – Сейчас бежим к Лехе, забросим сумки и я дую в родную редакцию.

– А я?.. – растерялся товарищ. – Слышь, Сень, а что… – дернул он головой в сторону подворотни, но шага послушно не сбавил.

– Ну, жмурик там, жмурик, – понял его с полуслова Арсений. – Ну, кровь хлещет, тебе это надо, Жека? – и сам же ответил за побледневшего Жеку. – Не надо! Милицию наверняка соседи уже вызвали, так что хоть пару слов у выездной бригады я выжму. Для прессы. На обратном пути. Но, сейчас главное – Леха. Человек с того света вынырнул, а мы почти месяц канителились, проведать никак не выбрались – коллеги!.. А ты, брат, вааще – еще и родственник, хотя и бывший.

Арсений даже приостановился, словно прикидывая степень только что выуженного родства:

– Так… Леха – родной брат Верки – твоей бывшей… Значит, он твой бывший шурин. Кстати, а шурин может быть «бывшим»?

Женя словно налетел на стену; демонстративно поставил обе сумки на землю; рассердиться надумал… Но Арсению удалось перевести разговор на другую тему.

Его руки вновь бойко задирижировали в такт словам и походке, но природной элегантности это не вредило. Наши деды о таких говорили – «порода!». Наши отцы, задумавшись – «гены!». Дамы лишь загадочно улыбались – «шарм!». Ну, а девушки просто теряли голову. Молча.

Лишь у единственного подъезда элитки Арсений невольно сбился с ритма: бравурный пассаж последней фразы оборвался недобрым предчувствием. Отчего-то хлестнула по нервам вывороченная кнопка домофона и слегка приоткрытая дверь. Излишней впечатлительностью Арсений не страдал, но ему едва удалось заштриховать увиденную в подворотне сцену. Стало быть, нервы…

Меж тем бывший родственник, оглушенный молчанием топавшего следом Арсения, тянул обе сумки на третий этаж. Он молил бога об одном: чтоб запланированные посиделки с выздоравливающим коллегой закончились быстро – ну, не в жилу, не в жилу ему было сейчас общаться с бывшей – да, с хорошей, да, с верной, но и нелепой, странной и порой занудливой Веркой. Веркой-сердючкой! Но ведь, бывшей же. Бывшей.

Всевышний исполнил его желание немедленно. И… буквально. Они не «проторчали» у постели коллеги даже минуты…

Но и коллегу, как такового, не застали – вместо него они наткнулись на труп. Его труп. Еще теплый. Вместо правой части лица – кровавое месиво. Следы пороха на подушке сомнений не оставляли – в Леху стреляли в упор. У окна, лицом вниз лежала Верка. Ее горящая солнцем грива словно дышала. Сквозняк?.. Но и эта нечаянная мысль споткнулась и замерла. Как и все вокруг.

Море волнуется – три! Замри!

Последняя команда из старинной считалки заморозила даже время: стрелка настенных часов, кажется, намертво впаялась в вечность.

А еще за минуту до этого время спрыгнуло с привычного терренкура и помчалось по ухабам памяти: такое уже было, было, было. Правда, в кино…

Резвый взмах пальца к звонку подсек тяжелый вздох вдруг открывшейся двери. Палец завис в воздухе, будто призывая к вниманию. Сквозняк внял и под отчаянное улюлюканье петель по-хозяйски распахнул дверь. До упора. Темная прихожая дохнула тайной – стылой и завораживающей как омут: чего уж, войди, ну, войди же…

Нарочито громкий окрик: «Эй!.. Верка! Леха! Э-эй!..» вязнет в мертвой тишине. Розовый свет подозрительно сочится из приоткрытой двери в спальню. Ну, конечно! Леха читал и заснул, потому и свет горит. Какое же чтение в ранних сумерках?.. Наваждение вмиг спадает, запоздало-радостная дробь костяшками пальцев по дереву позволяет вломиться в комнату.

Третий акт древней игры обрушился на друзей как снег на голову:

Море волнуется – три! Замри!

Окоченевшие от ужаса фигуры обдувало сквозняком еще долго. Так, по-крайней мере, им казалось.

Арсений

Семигорск, март 2008 г.

В тот день нас встряхнуло еще не раз. Команды «сверху»: «замри – отомри» – ломали ожидаемый сценарий, вспарывали жанр, корежили привычные правила.

Да знаем мы, знаем: пришла беда – отворяй ворота. Но доколе?! Доколе, спрашивается? Со смирением ягнят считают иные и до двух, и до трех… И – просчитываются. В тот день счет ударов удвоился: шесть – ноль. В пользу Рока.

Рок потешался. Судьба играла. Случай путал все карты, чтобы под занавес выдать… джек-пот. Это я так, забегая вперед. Оказалось, лишь он, лукавый, играл на нашем поле. Но это поняли мы не сразу и, увы, не все, не все.

В ту самую пятницу я не раз вспоминал своего друга и наставника – магистра астрологии Михаила Мармарова – ох, и икалось ему, наверное, там, в Москве. Впрочем, с его востребованностью он в те дни мог читать лекции и в любой другой точке мира. Именно он, Михаил Данилович, научил меня прислушиваться к неслышной поступи госпожи Фортуны.

Когда неверный Случай взрывает в прах привычное, клинит рулевое колесо правил, значит, жди!  – к тебе плывет Событие.