Чтение онлайн

Убийцы видно не было, вероятно отступил, ушел или затаился, пережидая, когда затянется рана. Серьезная — Лера могла собой гордиться, пусть в удачном спасении немалый вклад ее защитника: наверняка, не бездействовал, когда она напала со спины.

— Кто ты?..

Фанг, не оборачиваясь, мотнул головой. Он застыл статуей на лестничной клетке, слегка опираясь на балясины бедром, руку держа возле бока. Косы некогда достигавшие щиколоток, лишились двух третей длины. Иссиня-черная волна спускалась на плечи, обнимая их едва-едва. На полу разлилась целая лужа ярко-алой, чуть светящейся фангской крови. Вернее, сангри.

— Кто ты? — повторила Лера. — Назовись!

— Закрой дверь! Звони брату! — говорил он спокойно, легко, по-человечески, не допуская в голос свистяще-шипящих или рычащих нот, но напряжение все равно слышалось. — Пожалуйста, поторопись.

— Иди сюда.

Он снова помотал головой, едва заметно покачнулся.

— Быстро! Как тебя зовут?!

К счастью, этот конкретный фанг не оказался ни идиотом, ни героем, решившим смело, но по-кретински истечь сангри возле ее двери.

— Ки-И-ас гран-Эльдин, — произнес он после секундной заминки.

— Пришел?

«Нет! Приплыл, приполз и прилетел», — подумал Кир.

Отвечать вслух он счел лишним: ни к чему реагировать на бессмысленные вопросы. К тому же, если их задает неприятный во всех отношениях собеседник. К которому Кир пришел… Почему и зачем? А вот здесь он и сам терялся. Желания разговаривать с Пашей он точно не испытывал. Верить, будто именно Паша способен поведать ему некую страшную тайну, касающуюся личностей стрелка, донора, их сообщников и места, где они дружно скрываются. Да ну! Это же Паша: бывший мажор с понтами, которые ничем не подтверждены, трус, бездарь, нацист.

И все же Кир был здесь. Поскольку, зная Пашу, не сомневался: тот станет топить подельников и рассказывать о том, о чем не только знает наверняка, но и мельком слышал. Пашу сама мысль о том, что кто-то избежит наказания, когда как сядет он, душила почище удава-людоеда.

Паша сидел в гордом одиночестве в камере, которую некто посторонний счел бы комнатой отдыха для сотрудников. Обстановка, если не учитывать отсутствие окон, соответствовала гостиничному номеру эконом-класса гостиницы не самой плохой руки. В распоряжении задержанного находилась кровать, тумбочка, стол и стул, за еще одной дверью скрывался совмещенный санузел со всем необходимым. Однако язык не поворачивался сказать, будто Паша хорошо устроился. Тем более Кир знал, что помещение это — идеальная клетка, созданная для буйных фангов в те времена, когда руководство еще не отказалось от идеи хватать отступников и стайров.

— Бить будешь?

Кир приподнял брови, все еще не произнося ни слова.

Помещение имело отличную звукоизоляцию, в нем велась постоянная видео-запись. Вот только останавливала от рукоприкладства Кира отнюдь не она, а банальная брезгливость. Об таких задержанных руки марать — последнее дело.

Вадим рассказывал: Паша просил, даже требовал позвать его несостоявшуюся жертву, еще находясь в КПЗ людского отдела. Когда его повезли в фангский, едва не прыгал от радости. Хотел попробовать договориться? Поторговаться? Вряд ли полагал, будто Кир спустит ему эту выходку, впрочем, от подонка следовало ждать и этого.

— Ну да… — понял по-своему его молчание Паша. — Ты ж у нас весь такой… герой.

— Я рук стараюсь не марать, — все же произнес Кир, иначе подследственный мог свернуть не туда и понести лишь ему известную чушь.

— Служил бы ты в полиции, будь так.

— А у меня повышенная чувствительность к несправедливости, — Кир поискал взглядом куда бы сесть, направился было к столу, но вспомнил сцену в своем кабинете и решительно повернул к стулу.

— Смешно! Жажда справедливости у него. И потому с фангами спутался?

— Не без этого.

Паша прошипел какое-то ругательство. Только Кир плевать хотел на его мнение даже не с Останкинской телебашни, а с орбиты. В мире существовало поразительно мало людей, к которым Кир прислушивался. Одной из них была Лерка, следующими — Василь Дмитрич и Виктор Викентьевич. Все утверждали, что с некоторыми фангами дело иметь стоит; в отличие от многих людей, с которыми и на одном поле по нужде присесть и то противно.

— Ты поосторожнее: чуЙство справедливости, наиболее сильно выраженное по утрам, с постоянным ощущением вины или обиды, сочетаясь с тяжестью в груди, может быть проявлением депрессивного состояния, — пробормотал Паша и сам же захихикал собственной шутке.

— Не дождешься, — Кир не собирался смеяться над его шутками, тем более несмешными.

Тому, кто чуть не умер, депрессии нестрашны. Поскольку живет, зная, как может быть иначе, и не страдает дуростью по надуманным поводам.

— А если обостренное чуЙство справедливости наблюдается как черта характера еще с детского и подросткового возраста, — не отставал Паша, — сохраняясь всю жизнь, то говорят об «акцентуации» характерологических черт личности, — блеснул он эрудированностью. — Че смотришь? Может, я на психолога хотел…

— Хорошо, что не стал. Так выпьем же за тех, кто очень хотел, но так и не сумел, — откуда он подцепил этот тост, Кир не помнил, но сейчас он очень неплохо лег на язык.

— Издеваешься?

— Издеваюсь, — не стал скрывать Кир.

— И не совестно тебе? Мало отца засадил, теперь еще и меня!

— Нет. Я давал тебе немало шансов, но, видимо, ты из тех людей, которые не умеют и не собираются начинать думать.

Паша выглядел паршиво. Бледный, осунувшийся, с красными припухшими глазами, весь какой-то дерганный, резко оборачивающийся на всякий шум, якобы слышавшийся из коридора. Как наркоман. За тем лишь исключением, что Паша не принимал наркотики. Наркоманы долго не живут, а Паша хотел протянуть подольше и слишком боялся за собственную шкуру.

«Ты и меня боялся, — подумал Кир. — Чем же тебя зацепили?»

Киру жаль его не было. С чего бы вдруг? Но приставить к Паше дополнительную охрану стоило. Паша был напуган. Причем отнюдь не возможностью сесть. Он боялся чего-то или, скорее, кого-то другого, с кем Кир очень хотел бы познакомиться.

— Чем же тебя зацепили? — спросил Кир уже вслух.

— Знаешь… — Паша уселся на кушетку, сцепил пальцы в замок, расцепил, засунул руки подмышки, скрывая тремор. — Когда я учился в школе, некоторые одноклассники меня гнобили. Били, унижали, делали гадости исподтишка.

— Паша, у тебя ломка? — прямо спросил Кир.

— Рехнулся?! — возмутился тот, причем с таким выражением лица, что стало ясно: не лжет. — Это же… дерьмо полное. Против человечности, ясно тебе?!

— Далась тебе эта человечность. Принадлежность к какой-либо расе еще никого не сделала лучше.

— Наркоши не живут долго, а я смерти боюсь до усрачки! — выпалил Паша и зажмурился.

Скрывать не стал, сказал правду, ничуть не собираясь держать лицо. Видать, действительно приперло.