Чтение онлайн

...В 41-м на переправе под бомбёжку попали. Осколок авиационной бомбы на излёте мне плашмя в спину ударил. Так шваркнул, что отбил дыхание - лежу задыхаюсь, воздух ловлю, как рыба... А вокруг лошади, крики, люди бегут, какие-то доски с небес сыплются. Прямо рядом со мной гусеница танка. Танкист выскочил, что-то своё делал, меня увидел. Бросил на броню: «Удержишься - может, выживешь. Не удержишься, браток, имей ввиду - я даже не увижу, как ты упал...» Я удержался. Спасибо, танкист. А ранением это даже не считалось. Отлежался пару часов на бугорочке - и вперёд, своих догонять.

...Не понимаю, как можно всю войну пройти - и без ранений. И в атаку лобовую подняться и выжить больше трёх раз невозможно. Плотность огня ж совсем шквальная. Первое ранение так и получил. «Ура! За Родину!» Пуля руку зацепила через две секунды, а взрывом так кинуло, что думал, кишки повылазят...

...Был у нас лихой парень Сашка Сажин. Все вперёд, с ка-надачка... Эх, где наша не пропадала! Сто раз говорили - тут, на войне, ошибиться можно один раз - и всё... Достаточно. А ему везло. Аж дух захватывало. Но потом однажды всё-таки дурная пуля в живот попала. Умирал на глазах. Тяжело умирал. И главное - мы на какие-то триста-четыреста метров во вторую линию обороны его не могли отправить и час, и два... Сильно молотил немец тогда. Не высунешься. Истёк кровью Сажин. Так много ему в другом везло, а тут с эвакуацией, с простой помощью не повезло... А сколько на нейтралке, бывало, умирают - тридцать шагов от тебя, а не подползти... И зовут, зовут, а потом затихают... Особенно на морозе. Порою рискуешь, конечно, и даже сильно рискуешь, лезешь спасти. А порою шансов вообще нет - не высунуться...

...Когда в выздоравливающем батальоне в Грузии был, сбежали из части восемь солдат. Дезертиры. Поймали их. Трибунал по законам военного времени приговорил к расстрелу. Построили батальон. Казнь показательная была. Один из мужиков упал на колени, кричал расстрельному взводу: «Не убивайте, ребята! Пощади, командир! У меня восемь детей маленьких ...» Бабах! Закопали. А крик всю жизнь помню...

...Как-то взяли в разведке трёх языков сразу. Всех троих же не потащишь через линию фронта. Двоих резать надо. Без шума. Лежат рядом все трое, участи ждут. Выбрали одного. А кто остальных резать будет? Я не хотел. Одно дело в бою, другое дело так - казнить фактически... Но желающие всегда найдутся. У кого-то свои счёты. У кого-то рука «лёгкая» на это дело. Но глаза друг от друга всё равно потом прячешь.

...Всегда хочется есть, спать, помыться... Домой хочется, хоть плачь. И все не вериться, что дома уже нет, что его никогда не будет таким, каким ты его помнишь. В девятнадцать лет это тяжело... А ещё на передовой ведь как? Тут не ходи, мины. Там не стой, снайпер. Он даже по парку от дыхания вычислит. Раз в три дня что-нибудь горячее тебе доставят в первую линию, так немец, б..., как знает, пожрать именно в этот момент не даст - минами лупить начинает.

...Что самое страшное видел? Под Ельней восемь километров по трупам шли. Буквально... Вмёрзшие в землю и наши, и немцы. Как их потом выколупывали, ума не приложу...

...Однажды обгорел я под танком. Танк подбитый был. Мы с товарищем устроили под ним огневую точку. Не основательно, а потому что в суматохе боя подвернулся этот танк. Дело, кажется, под Великими Луками было. А тут немец обходить стал. И выскочить уже не можем - в сектор досягаемости прямого огня попали, - и оставаться нельзя - в лобешник артиллерия лупить начала. И надо же - ещё раз наш танк подбили! Внутри боекомплект рваться стал, и ухает так над головой, что глаза из орбит выскакивают. Огонь вокруг, печёт, как в духовке... В общем, обгорел я. И товарища пуля в ногу зацепила. Хорошо хоть дыма много стало, да наши догадались: пульнули пару дымовых шашек, чтоб выскочить смогли... Ну, в общем, вся шея течёт от мазей и повязок, морда копчёная, телогрейку-безрукавку, как воробей, ношу - чтоб край шею не драл. А тут нас построили. Это уже через день было. Полковник какой-то приехал. И вот подошёл по строю этот полковник ко мне и орёт, что я чумазый и небритый (какой там бриться - вся кожа воспалена)... Комбат пытается слово вставить, а тот мне пять нарядов зафигачил... Немного погодя полковник по строю вернулся ко мне. Извинился. Комбат всё-таки сказал ему про мою «чумазость». А нам удивительно, что кто-то ещё извиняется... Там матом разговаривают, а тут извинения, как в кино! От извинений прям, наоборот, обиды в два раза больше стало. Но про извинения полковника перед сержантом батальон долго говорил...

...Последний бой... Мне перед этим голубь, помню, приснился. Будто я в ручье, который в половодье бурной рекой стал, а надо мной голубь белый. И кто-то в него стрельнул, он падает. Перед разведрейдом сон товарищу рассказал. «Берегись», - говорит. А я и сам знал. Мне голуби перед всеми тремя ранениями снились.

В общем, тащили мы языка. Тогда, в начале апреля 1944-го мы в рейды зачастили: все понимали, что крупное что-то готовится. Между Оршей и Могилёвом это где-то было. Теперь мы знаем, что была операция «Багратион», а тогда это её подготовку мы «живой» информацией обеспечивали. Что происходит, просто догадывались. Тащим, значит, языка. Хорошо взяли -офицера. А на нейтралке натолкнулись на встречную немецкую диверсионную группу. Такое вот нечаянное дело - они с нашей территории шли. Может, тоже с «языком». Завязался бой. Накрыли нас с обеих сторон - и немцы, и наши... Очнулся я в госпитальном поезде дней через десять. От собственного крика... Ноги к доскам привязаны - гипса не хватало, так зафиксировали проволокой к доскам. Голова больше, чем подушка - в затылке «сковородка шкворчит» - мелких осколков и в шею, и в череп налетело, как кто огненных мух напустил...

Поражение обеих ног, центральной нервной системы, от боли в день по нескольку раз сознание терял, где-нибудь в начале вагона чайная ложка звенит, а у меня от этого глаз дёргается...

...В декабре 1944-го выписали меня из госпиталя №1504 города Новосибирска... Знаешь, где этот госпиталь был? В Оперном театре. Он тогда строился, да война помешала. Был там в годы войны госпиталь. Еду домой в свой освобождённый Бердянск, и почему-то по-детски в голове картинки, каким он мне запомнился - летним, в цветах, с белыми хатками. А подъехали со стороны горы - верхней части города - и... нет города! Я аж рухнул... Стоять не мог от горя - ни костыли, ни ноги не держали. Рухнул прямо... Весь город сожжён. От вокзала полторы стены торчит. Дымки какие-то редкие - люди в землянках жили. Сады порублены и сожжены... Не увидел я города, о котором всю войну мечтал, мечтал все эти страшные окопные дни и ночи. Покурил я там, на высокой горе, и поковылял искать свою хату, которой не было уже... Но зато дальнюю родственницу встретил - из-под земли вылезла, из подвала - тётя Оля Бедюх. И плакала, и обнимала, и угостила половинкой варёной свёклы. А я её - хлебом, пайком своим солдатским...

* * *

В посёлок Железнодорожный (ныне г.Емва) Княжпогост-ского района Коми АССР отец в первый раз приехал в 1948-ом году, чтоб помочь сосланной маме - моей бабушке. А в 1949ом приехал и остался уже навсегда. Вся трудовая деятельность его была связана с механическим заводом. Умер отец в 1994 году.

Набережная пропахла чебуреками, варёной кукурузой, карамелью, шашлыками, жареной рыбой. Солнце жжёт, плавит, печёт, и будто ветер прямо от него, с небес, фронтальновертикальный надув загара и запахов. Кажется, что жареным мясом пахнут даже бетонный блок на пирсе, стяг Украины и флаг Палестины у лодочной станции...

– С какого перепугу у вас тут арабский флаг?
– спрашивает мой сын Фаддей у девушки в баре.

– Хде?
– удивлённо спрашивает она, вытаращив очи и ошеломляя нас своей кричащей плотью.
– А... То?
– она спрашивает пальцем наверх.
– Та ну! Мы думали, шо пиратский... Оно вам не по хрену?.. Та не смешите...

Моему Федьке не похрену.

– А чё мы тут чужие флаги вешаем? Давайте я сниму?
– он смотрит на неё исподлобья. Смотрит выразительно.

– Ага...
– вежливо и с улыбкой поддерживаю я решимость сына.
– Или сожжём... Легко.

Девка напрягается в ответ на нашу агрессию. Крупная такая, не дай Бог с ней бороться на татами - заскользишь и не захватишь, ибо зацепиться не за что, дюже гладкая.

– А ну, я хозяина позову... Побачим, шо вы скажете...
– вглубь бара, куда-то за занавески и замызганные кофейные турки кричит.
– Галя... Халя! Вадима позови, тут грозные ребята пришли. Патриоты, наверное... ага... Казаки хучь куда...
– и она смотрит на нас вызывающе, дескать, посмотрим, «шо вы тут кажете через хвылыночку...»

Рожа пришла крутая, конечно. Пират Карибского моря... Рябой, с порченым глазом, почти на голову выше меня, смуглый как нерусь. Реально можно испугаться.

– Шо такое?
– он, впрочем, смотрит на нас беззлобно, без угрожающих понтов.

– Флаг ваш не нравится, - тоже спокойно говорю я ему.
– Вопросы есть...

Рябой Вадим кивает головой - мол, давай свои вопросы.

– Ну, этот, - уточняю я.
– Вон, над вашим баром... С фига ли тут арабский флаг?

– А он арабский?
– удивляется Вадим, - Да чесговоря, и внимания не обращал... Ребята тут с лодочной дурковали по пьяни, повесили... Так ничо, красивый... Не американский же. На него никто внимания не обращает... А вы чё завелись?