Чтение онлайн

– Вы откуда приехали в Бердянск?
– спрашиваю я у него, абсолютно уверенный, что он откуда-нибудь с Кавказа или, по меньшей мере, с Крыма, Молдавии, Карпат. «Боковым ухом» нас слушает та самая ядрёная барменша. Пива у неё никто пока не спрашивает, отдыхающих в Слободке сломило дневное пекло, даже пляж слегка пустеет.

Бердянск - городок на Азовском море, родина моего отца. Отсюда он ушёл на фронт в сентябре 41-го, сюда пришёл на пепелище в декабре 44-го на костылях после восьми месяцев госпиталей. Я здесь бывал десятки раз в детстве, а вот с сыном впервые, и каждую свободную минуту рассказываю ему -здесь дед жил, тут рыбачил, не мог на вёслах упираться ногами, так приходилось костыли в живот упирать. Вот тут были виноградники, а тут сад, что фашист спалил... «От Колонии и Слободки до порта и Лисок не было ни одного живого здания. Они, гады, уходя, тут фаер-шоу устроили... Жгли все из огнемётов. Несколько киносъёмочных групп работало. Когда документальные кадры показывают про Отечественную войну, и там немцы жгут дома - знай, процентов семьдесят съёмок -это здесь, в Бердянске... Я в справочнике эту цифру обнаружил».

– Я не приехал, я местный...

– Совсем местный? Прямо из Бердянска?
– удивляюсь я.

– Прямее не бывает: я вот отсюда, со Слободки. И уже тридцать восемь лет тут живу, - он показывает своей волосатой медвежьей рукой на домики за старым клубом.

– Тогда вы знаете, что вот здесь, между вашим баром и клубом, был памятник...

– Конечно, - Вадим усмехается, поняв, что я не просто к флагу докопался, что разговор тут серьёзный - за жизнь. Я все ещё не могу внутренне собраться от удивления, что Вадиму всего тридцать восемь (внешне ему можно мои пятьдесят дать) и что он местный. А Фаддей озирается: «Где тут клуб? Какой клуб?» Как объяснить пацану, что вон то серенькое здание с колоннами, которое меньше бара, а фасадом даже скромнее соседней пиццерии, когда-то гордо возвышалось над саманными хатками рыбаков, а в 60-е годы было настоящим культурным центром этой слободской окраины города.

– Конечно... Здесь был памятник Ленину, - говорит Вадим. Он показывает правильно - на то место, где сейчас ступеньки с деревянного помоста барного танцпола.
– А вы тоже, что ль, отсюда? Чи бывали у Бердянске когда?

Точно. Вадим бердянский. Только местные так говорят - с мягким «н», бердянЬский, БердянЬск... Приезжие не могут этому научиться. Это диалектное местечковое. Не говоря уж про «чи», «или», то есть.

– А потом этот памятник перевезли на гору, та... С теми перестройками, - «гэ», конечно, не только бердяньское, но в данном случае оно совсем бердянское, потому что есть ещё это «та». Нигде не встречал. Даже в Одессе если и есть «та», не бывает там такой недоговорённости, как здесь - в азовском приморье. Та... Это и «сами знаете», и «не говори!», и «мама дорогая, не пересказать», и «ещё бы», и «прошло-пропало»... Плюс интонация.

– А памятник матросу помните?
– с надеждой смотрю в глаза рябого. Даже подпорченный глаз выразителен. Здоровяк все больше заводится нашей беседой. Из-за занавесок и коробок в глубине помещения с любопытством выглядывает Халя.
– Если вы со Слободки, то должны помнить... Или, может, рассказывал кто. Не могли же все забыть...

– О! И тот памятник вы знаете?!! Я вам скажу... ну, я вам скажу...
– он берет меня под локоть, как бы приглашая подойти прямо к месту.
– Я плохо помню. Может, даже мне кажется, что я помню, но на само деле не помню - то просто отец рассказывал... Мой отец того матроса нашёл. Не поверишь... (Вадим почему-то переходит на «ты». Наверное, из-за гордости за отца, а, может, из-за желания о важном по-братски просто рассказать, теснее.) Ему в сорок пятом одиннадцать лет было... Да... Рано утром они мелочь после прибоя собирали... Ну та... знаете, голодуха, море там рыбку выкинет, там краба. Вот они с пацанами... А тут, вон в там - он показывает на красивый двухэтажный дом, - там раньше хатка была рыбачья, там солдат жил, его звали дядей Ваней. Солдат тот на костылях был, живой вернулся и оклёмывался тоже тут, у моря... Рано утром как-то пацаны на берегу увидели мёртвого матроса... Потраф-леный... Та... Хто знает, сколько он в воде был?! Клеши в лохмотьях, тельняшка...

– Тогда минный тральщик подорвался... Шесть человек погибло. Редкий случай, но всех шестерых из воды подняли, -перехватываю я Вадима. Он, конечно же, понял, что напоролся на какого-то «странного дядьку», что его собеседник с сыном тут не просто так. Даже слегка заулыбался, весь включился.
– Дольше всех потерянным считался этот, шестой. И думали, что он и есть с тральщика... Но это был неизвестный матрос. Ниоткуда. Потому что водолазы осенью того же сорок пятого нашли настоящего шестого под водой, прижатого рамой радиорубки... А тот дядя Ваня, солдат на костылях - это мой отец... И прибежали пацаны к дяде Ване. «Там матрос убитый!» Так?

Вадим аж ладонями по ляжкам хлопнул. Потом темпераментно поднял руки к небу:

– О! Во, бля! Так не бывает! Я ж знал вашего отца... Я маленький ещё был, а дядя Ваня приехал в Бердянск и тут своих знакомых обходил. Наверно, это примерно 82-й год был, может, 81-й... Они с моим отцом вино пили сидели. Вспоминали всё... Ну ты гля!.. Надо же!.. А вы откуда? С Севера... понятно... Значит, на родину батьки?
– Вадим опять незаметно соскочил на «вы».
– Да, была тут могила неизвестного матроса... Дядя Ваня тогда сказал пацанам: бегите в комендатуру...

– ...она на вокзале в сорок пятом была...

– ...Да ...Приехали солдаты, милиция. И решили прямо здесь захоронить. Фотографировали. Но всё было по-военному просто. Решили и решили... Та... И уехали. А пацаны с дядей Ваней матроса того сами и хоронили.

Когда в 80-х дядя Ваня приезжал, тогда тут уже Ленин стоял. Матроса-то торжественно перезахоронили на какой-то юбилей Победы. Кажется, в городскую мохилу... мемориал у нас есть... Так рассказывали...

Мы ходим у серенького дома культуры, млеем от жары и удивляемся такой странной встрече «внуков войны». Мой сын Фаддей слышит историю про могилу матроса уже не в первый раз, но вот такая встреча с ещё одним свидетелем послевоенной молодости его деда, конечно, будоражит воображение и чувства вообще.

Возвращаемся к палестинскому флагу и с удовольствием смотрим на удивлённые физиономии девиц-барменш. И той, что звала Халю, и на саму Халю...

– Та не заморачивайтесь... правда... я насчёт флага того... Пацаны повесили, пацаны и снимут...

Вадим даже при нас барменшам сказал, чтоб передали какому-то Витьку - «нехай прапор сдерёт... тоже нашёл флагшток на антенне... ума нема, чи шо?»

...Мы в Бердянске после той встречи отдыхали ещё около десяти дней. Ходили, конечно, на пляж. Ели шашлыки и чебуреки. И на Слободке были, там, где когда-то стояла саманная рыбачья хатка, где жил мой отец в 45-м... Палестинский флаг Вадим и его «витьки» так и не сняли. Забыли. Да и ладно...

2012 год

СМС-ка пришла в самый разгар тренинга. В шумном зале «Ренова-центра», заполненном полутора тысячью предпринимателей, писк моего телефона никто не услышал. Текст: «Полчаса назад Колю Фролова застрелили на мосту у Бурумбайки. Стрелял Витя Чакин. Сам тоже застрелился». Со сцены звучали цитаты из книг финансовых гениев современности Роберта Киосаки и Брайана Трейси. Зал был полон философии позитивизма.

...За год до события мы с Фроловым прощались, проиграв выборы в Законодательное Собрание Челябинской области. Он шёл кандидатом в депутаты, а я был тем самым политтехноло-гом, который на ходу ломал его кампанию и выстраивал новую. Потому что в их Троицке - городке, затерявшемся в степях на границе с Казахстаном, - представление о социологии, о предвыборном штабе и о рекламе вообще имели весьма смутное. Смутными были сами настроения, скрытые за глухими заборами казачьего когда-то городка с его людьми, имеющими пристрастие к чёрным сумрачным одеждам, отчуждённостью друг от друга по вероисповеданию - маячили две мечети и три православных храма - по достатку и по грехам гражданской войны. Её, гражданскую, в этом, наверное, единственном городе России, помнили лучше, чем Великую Отечественную.

«Здесь, как на Кавказе, сто лет не срок», - предупредил меня свояк Николая Фролова. Я в этом убедился. На встречах в аудиториях какая-нибудь бабка из первого ряда могла вдруг спросить: «Коля, а это правда, что твоя родня - братан или ктой-то ишо - снёс на тракторе Цвилинга в Изобильном?» Спросит и замолчит. И не угадать Коле - отец этой бабки был расстрелян Цвилингом или дед был среди тех, кто покромсал отряд «еврейского красного комиссара» в 1919-м... А станичники слушают - братан или не братан Цвилинга снёс? Да как сам Коля к этому относится?