Чтение онлайн

Колдун получает силу от другого колдуна вместе с бесами. Нечистые духи у него на подхвате, помогают в колдовстве. А за это колдун должен давать им работу. Всегда давать работу и обязательно делать какое-то зло, даже если его об этом никто не просит. Навести порчу, например. Просто так, в никуда, на первого встречного. И умереть колдун не может, не передав своих бесов другому человеку, иногда обманом. Иначе они будут мучить его, невыносимо мучить.

По папиным словам, деда Власия еще мальчишкой обманул так слывший колдуном мужик, посулив легкую жизнь. Когда стало известно о последствиях передачи колдовского знания, было уже поздно что-либо предпринимать. А может, уже и не сильно хотелось лишаться приобретенного.

Мой папа, воспитанный в новое время, в современных реалиях, поддерживаемый своей матерью, был резко против любого приобщения к этому шарлатанству.

Дед Власий не одобрял выбранную сыном девушку, одноклассницу. Запретил встречаться с ней, проигнорировали. Поэтому дед без тени сомнений навел на девушку порчу, из-за чего та заболела и была вынуждена вообще уехать из деревни. И сразу, надо сказать, в себя пришла вдали от отчих мест. Еще, говорят, ее мать к какой-то знатухе ходила дочь отчитывать.

Поверил мой папа в порчу или нет, но сам факт, что дед Власий мог так поступить, не скрывал злого умысла и не раскаивался, вывел его из себя. Одно дело ворчать на выбор сына, другое — пытаться извести ни в чем не повинную девушку После скандала папа уехал из родной деревни.

Окончательно рассорились они с дедом после моего рождения.

Мой папа не собирался становиться колдуном, забирать у деда Власия его знания и тем более запретил передавать что-то своему сыну, то есть мне. Это якобы неверие в колдовство и запрет передавать то, что вроде бы считаешь несуществующим, отлично уживались в папином представлении о мире.

Дед грозился проклясть нас, но только грозился. Пытался уговорить, разжалобить моего папу, чтобы он хотя бы облегчил ему смерть. Но это как раз больше всего страшило папу. Хотя он и убеждал себя, что это все дикие суеверия, помешательство, но ему совсем не хотелось связываться с теми силами, которые владели дедом Власием.

Папа струсил. Он приехал только на похороны. Он не разбирал крышу, не приглашал ни врача, ни священника. Думал, что этим все закончится...

Признавая, что дед Власий — колдун, мой папа продолжал сомневаться в его способности существовать после смерти. Будто бы назло своему отцу, он стал ярым материалистом и цеплялся за свои убеждения изо всех сил. Папе в голову не пришло обратиться к знающим людям, которые могли бы как-то оградить меня от кромешника или хотя бы объяснить, что вообще произошло. Мама моя колебалась, но в итоге под влиянием мужа тоже настойчиво уповала на врачей.

Я их не виню. Но все же...

Ладно, с могилой все ясно — это прямое доказательство, что деда Власия не было в живых, причем давно. С этим невозможно спорить, и я, к большому облегчению папы, принял этот факт без сопротивления. Да и смысл сопротивляться?

Но были же люди, с которыми дед Власий при мне общался! И я с ними разговаривал, покупал у них вещи, тоже вполне материальные, за настоящие деньги. Если они видели моего деда, взаимодействовали с ним, то это доказывало, что он все-таки каким-то образом живой...

Много позже я пытался разыскать дом Алексея Ивановича, чтобы доказать прежде всего самому себе, что мне это все не привиделось. Резкая граница между городом и деревней никуда не делась, разве что сделалась еще более заметной. Или это только на мой теперешний взгляд? В любом случае пришлось сильно поплутать — в детстве все выглядит иначе, заборы выше, кусты гуще.

Колонки никуда не делись, что по-прежнему говорило об отсутствии центрального водоснабжения. А вот деревянные дома обветшали сильнее прежнего, так что теперь все были похожи на жилище Алексея Ивановича. Только мусорные контейнеры все так же были переполнены и источали характерное зловоние.

Я даже у прохожих спрашивал про дедова знакомца, но имя-отчество настолько распространенные, что местные всегда уточняли: «Какого именно Алексея Ивановича?» Откуда ж мне знать?!

Кстати, о местных. Прошлый раз мы с дедом шли по тихой, пустынной улице. Сейчас меня и собаки облаивали из-за забора — беззлобно, но факт, — и местные выходили поглазеть, что за посторонний тут шляется.

Я подумал, может, с дедом Власием мне просто никого не слышно было. Как не слышно было и скрипа калитки, которую он открывал.

Как бы то ни было, но вроде бы, даже не с десятой попытки, я вышел на дом дедова знакомца или по крайней мере очень на него похожий. Не с первого раза открыв заклинившую, но такую же ужасно скрипучую калитку, я чуть не обрушил вместе с ней забор. Мусора здесь было столько же, разве что собиратели металлолома стащили и остов кровати, и холодильник, и бочки, оставив гнить бесполезное барахло. Ржавые проплешины, так и не заросшие травой, до сих пор указывали на места, где были железяки.

На окнах остались нетронутыми красивые наличники, а вот стекла практически все были выбиты, дверь взломана - амбарный замок висел только для проформы. В прошлый раз дом и так был полупустой, но теперь здесь явно порезвились мародеры. Думаю, что поработали не залетные, а свои же, соседи. В одной из комнат выломаны и растащены на доски полы, печь, на которой я спал, разрушена, из нее выдраны топливник, колосниковые решетки, заслонки и плита, в общем, все металлическое, что может быть использовано для новой печи. Это тоже не охотники за черным металлом, а те, кому дорого покупать, легче утащить из соседнего заброшенного дома. Но если печь и в прошлый раз не топилась и не вызывала у меня никакого отклика, то тем удивительней было состояние кухни: она почему-то осталась практически нетронутой. Настолько такой же, что я бы совсем не удивился, если бы на мой зов вышел Алексей Иванович собственной персоной.

Но никто не вышел. Думаю, это и к лучшему.

Впрочем, если здесь побывали мародеры, то Алексея Ивановича точно уже не было. И наличие икон я не проверил, даже краем глаза не посмотрел в красный угол. Почему-то казалось, что увижу что-то очень нехорошее.

К счастью, электричества в доме давно не было, углы тонули в темноте, и мне легко удалось ничего не увидеть. Зато я заглянул в туалет, который был в закутке в самом доме. Там стояли сапоги, порядком заплесневелые. Нет, не дедовы, хотя я все равно вздрогнул от неожиданного предположения.

На кухне я увидел многочисленные, неумело вскрытые, опустошенные банки шпрот на покрытом нетронутой пылью кухонном столе, и меня затошнило. Эти банки даже не были ржавыми.

Только сейчас, в этом разоренном доме, меня осенило, что воняло чем угодно — плесенью, ржавчиной, затхлостью, пылью, шпротами, наконец. Характерно пахли вещи с блошиного рынка. Смердели переполненные мусорные баки. Пахло лекарствами и болезнью в комнате умирающей. Пахли все люди: на блошке ли, в автобусе, в магазине, на улице. Пах я сам. Мир, если задуматься, переполнен запахами.

Дед Власий не пах ничем. Он всегда ходил в одной и той же одежде — она должна была источать специфический аромат. Но дед Власий не пах. Алексей Иванович тоже.

Предположим, в первую нашу встречу я болел, и допускаю, что понять отсутствие запаха мне помешал насморк. Бывает, что мы настолько привыкаем к знакомым запахам, что уже не замечаем их. Но невозможно никогда не пахнуть.

Почему я понял это так поздно?

Я не стал искать квартиру той женщины, которой дед Власий помог умереть. Дома в том районе типовые, не станешь же во все домофоны подряд звонить и спрашивать: «У вас была родственница Матрена, которая умерла столько-то лет назад?» Это быстрый путь в отделение полиции, но никак не к моей цели. Да и вряд ли, сумей я каким-то чудесным образом добраться до нужной квартиры, мне были бы рады, особенно тот мальчик, сейчас уже подросший. Скорее всего, он считает меня своим детским кошмаром. Мне искренне жаль его. Ведь я продолжу быть его детским кошмаром, даже если докажу, что я — живой обычный человек. Так, может быть, выйдет только хуже. Страшнее.