Чтение онлайн

В том-то и дело, что в значительной степени он считал за такового Оксану. Невыносимо было бы узнать, что это не так.

Вечером звонок: приехал Ричард. Теперь и перед ним надо будет разыгрывать номер крепкой семейной пары, у которой все неизменно и по-американски o’key.

Целую неделю не было сил ничем заниматься. Оксана была у Даши. Вот еще один мастер интерпретации. Передала бывшее в тот вечер совсем в другом контексте и в других словах. Получалось, что расколола Захара на мах: мол Захар ее подписывал, а она стойко отказалась. Какая-то дремучая гордость и потребность самоутверждаться (а это слабость). Неужели женщина совсем не может быть объективной?

Вернувшись, Оксана устроила ему мозговой прессинг — немного не вовремя: он весь день перекладывал пол на кухне, сгнивший за сто предыдущих лет.

— Меня все убеждают, что ничего особенного не произошло, и это всегда так бывает. И я постепенно убеждаюсь…

Убеждена и в том, что то, что сделал ей Захар, вернувшись, равно тому, что сделала она ему. И что у него нет никаких оснований изображать из себя жертву. Захар вернулся, чтобы не умереть, и она спала с ним, чтобы не умереть. Вернувшись, Захар был в экзальтации, вызванной нанесенным ему ударом. Она тоже была в экзальтации, вызванной любовью.

— Зачем ты его так любила, почему не могла отказаться от любви? — спросил Захар.

— А почему ты не мог отказаться от любви ко мне?

— Я должен был отказаться от любви к своей жене?!

— Ты никогда не считал меня ею. Ты ненавидел само это слово!

— Да, я разобрался в этом за тот месяц у Лёши. И даже если я не называл тебя так, я тебя так ощущал. И помнишь — в сентябре — я не смог от тебя уехать, просидев час в “запорожце” со всеми вещами. Это был ужасный час, за который я многое понял: что мне некуда ехать, что у меня никого нет, кроме тебя. И ты это знала, и не могла не помнить, если бы хотела помнить!

Она долго молчала и вдруг спросила:

— Ты будешь счастлив, если я все порву и полностью доверюсь тебе? Обещаешь сделать мою жизнь счастливой, обещаешь посвятить свою жизнь только мне?

Опять обещания, более реальные и трудные, чем “мазохистские договоры”, ибо — с продолжением, ибо первым пунктом стояла известная Захару работа, как у всех. Вторым, что ему прямо теперь надо было почувствовать ее женой и создать видимость тесного семейного счастья.

— Я буду делать, что надо, но без всякого пылания чувств — ибо долго работал на вытеснение, — сказал Захар.

Она разозлилась и вышла…

Последнее время у нее было очень нервное настроение. Внезапно проявляла себя резко и эгоистично. Постоянные фразы: “А что ты сделал для меня?… Я думала, если человек обещает… Если человек ценит меня… Но не надо было обольщаться…” Вдруг заявила:

— Для тебя это не должно было быть ударом: я заранее тебе сказала (что любит другого: на самом деле — Захар из нее вытянул). У тебя было время (полторы недели) — чтобы уйти…

Она, оказывается, давала ему шанс все понять и уйти! И он сам виноват, что не воспользовался им.

— Не говорила же — щадя твою гордость. (Зато потом нанесла по ней разом такой сокрушительный удар.)

Все это было ложью. И в любом случае — неблагородно. Кажется, отчасти она поняла это в тот же вечер. Два дня была само сокрушение и вина. Захар же — словно окаменел.

Доделал кухню: плиту, стены, пол, раковину. В пятницу зашли Даша с Артуром. Артур весь вечер гнал телеги про мужчин-“кремней”, которые никогда не женятся, храня “девственность паспорта”.

— Ты так любишь свой советский паспорт? — спросил Захар.

Но этим Артура не сбить. Он уже стебался, что организует сотоварищи клуб и при нем газету бобылей…

Захар не мог понять, как Даша это терпит? Он представил, что сделала бы Оксана, произнеси он такое. Либо — это последний всплеск гордости и бравада перед тем, как сдаться (может быть, Захар подстегнул).

— Это рассуждение слабого человека, — возразил Захар. — Ах, как же — меня, такого замечательного — захомутают, заставят пожертвовать кусочком моей бедной собственности! Эти люди думают, что жертвующие своей свободой — убоги и малодушны. На самом деле — они мужественны и мудры. Жертва — это драма: несение в себе конфликта между эгоизмом и отдачей себя другому, как все-таки самому ценному, что есть в жизни. Человека можно завоевать лишь максимальными жертвами. Но это и самая большая победа.

Но Артур носился с собой, словно с памятником, даже не понимая, как плоско и незрело все, что он говорил. Какой-то до сих пор юношеский страх и максимализм. Преувеличенная щепетильность к своей судьбе.

Даша сидела, как бедный родственник, странно было это видеть. Побитая собака: вот, посмотрите, каков мой избранник! Какова я, на такого согласная!

Повторила (естественно с иронией) слова Артура, что женщина ни на что не годится. Невиданное самоумаление! Она тоже сделала выбор и теперь терпит все?

Смешно, но отчасти это совпало с мыслями Захара последнего времени. Глядя на работающих мужчин — он порой испытывал восхищение. Мужчина может все, вот только детей рожать не может. Женщина же — говорящий приз. И еще — арбитр изящного для тех, кому это по глупости нужно.

Был первый теплый день этого холодного лета и весны. Он сидел у себя наверху на даче и стучал молотком. Странно — у всех были достоинства. И все заслуживали быть (насмерть) любимыми. Один он не заслуживал. Наверное, ему и так в чем-то везло — чтобы еще везло в любви. В конце концов, то, что у него кто-то был все эти годы, тоже что-то значит. Ах, если бы она не была столь истерична и неуравновешенна (вчера пыталась устроить скандал перед гостями, собравшимися повидаться с Ричардом — он, бедный, ничего не мог понять). Не любовь — а искалеченный инвалид. Конечно, можно было жить и так. Будут истерические всплески вины и ненависти — только любви и жизни не будет.

Здесь на даче он решил, что, все-таки, наверное, уйдет от нее. Отношения между людьми такая хрупкая вещь. Стало навсегда невозможно их тонкое чувствование и потребность друг в друге. Когда лишь он и она — и больше никого. Только на любви и необходимости другого — можно переплыть бездну человеческого несовершенства и слабости. Они, конечно, могли бы, как два солдата, хвастающихся, что, вот, всего две истерики, а так — очень даже хорошо выдерживаем атаки. Но зачем они их выдерживают? “Мы как две тени, в нас нет жизни, — думал Захар. — И одна забота — обойти еще одну возможную мину. Чтобы что?…” Она “доказала”, что имеет право жить вне его. Да, она свободна — и это был ее конец в нем.

Он шел по лесу и думал, что все-таки, несмотря на весь инфантильный “протест” и требовательность — никогда бы не ушел от нее. Все-таки она была очень глубоко в нем. Он вспоминал романтику их загородных гуляний, когда она посвящала Захара в ботанику… Подобные воспоминания так умиляли его. Всего этого уже не будет. Она никогда не будет прежней для него, да и вся ботаника… Может ли быть ботаника после Освенцима? Ему должно хватить сил отпустить ее (даже если она уже этого не хочет) — если прежнее и неразломанное уже невозможно. Пропала чистота чувствования, пропала уверенность в исключительности тебя для другого.