Чтение онлайн

Затем было недоразумение. Одна из девок на выданье, Серафима, забегала ко мне буквально на минутку, чтобы передать гостинчик, посланный мне её добрейшей матушкой. Несколько позднее я был склонен считать, что эта её матушка - натуральная ведьма. Гостинчик был достаточно бесхитростный - два огурца, шмат сала и три десятка куриных яиц. Тут я должен пояснить, что подобные дары подносили мне все без исключения матери невостребованных дев, стремясь завлечь меня в свои сети. Началось это на третий день после моего развода с Люськой - я даже в мыслях не называл её более косой - и продолжалось вот уже пятый месяц. Денег пока не предлагали, но корову как бы невзначай подкинули в июне на рассвете, и экстренно поднятый по этому поводу с постели старшина милиции Коля Пивоваренко пинками прогнал рогатую обратно в Кукуевку. Итак, когда Серафима споткнулась, выходя, об мой порог и растянула ногу, стоял август месяц. Дело было вечером, я только что вернулся с поля, где мы с Васькой потели чуть не с рассвета, и совершенно не был расположен ко всякого рода шуткам и розыгрышам. Сима, однако же, грохнулась вполне серьёзно, плакала она тоже натурально, я намазал её ногу мазью Вишневского, которой запасся ещё зимой в местной аптеке и замотал эластичным бинтом, добытым там же. Полчаса я успокаивал бедную девушку, заговаривал её зубы всякими байками из моей прошлой, московской, жизни, и даже гладил по головке, что и явилось моей роковой ошибкой.. Затем на руках - сама Сима идти не могла - я отнёс её в отчий дом, где меня встретили более, чем приветливо. Сдав пострадавшую на руки отцу, я поспешил раскланяться, сославшись на сильную усталость, что было чистой правдой,и пошёл домой. По пути встретил старшину Колю, возвращавшегося со службы, пригласил его на бутылочку чего-нибудь - запасы погреба ещё оставались весьма внушительными, и вместе с ним вернулся домой. Там мы быстренько изготовили яичницу с салом, порезали огурцы, достали из погреба хороший коньяк, которому исполнилось почти сто лет, и приступили к нехитрой деревенской трапезе. За ужином Коля поведал мне о последних милицейских новостях - в Сутяжске, по оперативным сводкам, орудует банда молодых налётчиков, город трепещет, и ходят слухи, что гнездится эта банда в кирпичной башне, что по другую сторону моего пустыря. Башня нынче заселена полностью, и проверили всех жильцов, всё оказалось чисто, только два выживших из ума старика, некие Кацман и Пейсахович с двадцатого этажа, не постеснялись взять ответственность на себя. Конечно же, им никто не поверил.В ответ я рассказал ему своё приключение с Серафимой.

– Смотри, Митяй, осторожно с нею, глазом моргнуть не успеешь - наш Артём враз тебя повенчает. Как тогда, с Люською.

– Я очень осторожен, Николай, голыми руками меня не возьмёшь. Но - это я уже понял - без бабы в доме плохо. Кстати, не знаешь ли, долго мне тут ещё осталось?

– Не знаю, ежели честно. А за Люську косую ты уж прости меня как-нибудь - это я ей дитё запроектировал. Пьян был вусмерть, от тебя, кстати, возвращался, захотелось вдруг бабу до чёртиков, а тут она и подвернулась. Ну, затащил в кусты, сам понимаешь...А потом тебя вдруг на ней женили, и мне, знаешь, стыдно так сделалось и неловко,и не знал, как и сказать тебе. У меня-то ведь жена, дети. Понимаешь ты меня, как мужик мужика?

– Да, Коля, я всё понимаю.

– Жениться тебе, конечно же, надо.Но будь осмотрителен. Слава Богу, выбор у тебя есть, и он неплох, на мой, конечно, взгляд.

Засиделись мы с ним за полночь, благо нужды в выпивке не знали. Обсудили все возможные кандидатуры для создания мной новой ячейки общества, ни к какому выводу я не пришел, зато обнаружил, что спать мне осталось три всего часа. Я выпроводил Николая и завалился дрыхнуть. А наутро проснулся неотдохнувшим и с квадратной головой поплёлся работать.А пока я спал, снился мне странненький какой-то заяц, был он чёрный и устойчивой для восприятия формой не обладал.И вели мы с этим зайчиком какие-то заумные беседы, которых я, конечно, не запомнил. Вернувшись с поля на следующий день, я зашёл к бабе Наташе, иногда посещавшей городскую библиотеку, и заказал ей "Алису в стране чудес".

Меня приворожили - в этом не было никакого сомнения, потому что в конце сентября я женился на Серафиме. Она оказалась бабой глупой и вздорной. Толку от неё в хозяйстве не было никакого, целыми днями, пока я работал, она сидела в деревне на лавочке со старухами, вела пустые разговоры и лузгала без конца семечки, которые я с тех пор ненавижу.В постели и бревно было бы более подвижно и эмоционально, так что три месяца моего второго брака были сплошным мраком. Да, всего три месяца, слава Богу, потому что через три месяца Сима скончалась от какой-то не вполне понятной нашей славной медицине болезни, чем избавила меня от необходимости разводиться с нею. По-человечески, мне, конечно, было жаль её, но как о любимом человеке я не горевал о ней, ибо не любил её никогда.

Потом, с отчаяния, я женился на Ольге. Хозяйкой она оказалась неплохой, зато была сварлива, и по примеру своей матери пыталась затолкать меня под свой каблук, но тщетно. Месяц почти я прожил с ней, а потом она пошла в город за платьями, и на обратном пути её настигла банда из Дома Одиночества. Они её избили и изнасиловали, после чего она впала в невменяемое состояние. Председатель опять меня развёл, а Ольгу отправили в районную психушку на вечное поселение. Навещать её там у меня желания не возникало

Так, в трагикомичном междубрачье, заполняемом работой и пьянками с Пивоваренко, прошло три года. Мне исполнилось двадцать три года. Сейчас, пять с лишним лет спустя, в преддверии двадцать третьего своего дня рождения, мне грустно и странно вспоминать об этом. К тому времени изо всех изначально имевшихся семи девок на выданье в живых осталась лишь одна Марина, а обо мне в окрестностях поговаривали, что я - Синяя Борода, и меня боялись даже ночные шакалы Дома Одиночества.И, по закону жанра, именно в Марину я влюбился по уши. Она смертельно боялась меня, безоговорочно веря во всё, что обо мне говорили, но и любила меня страстно с тех самых пор, как я диким отшельником появился в этих краях. Она обмерла от страха, а мать её упала в обморок, когда июньским вечером 1996 года ( по кукуевскому времени) я с огромным букетом купленных в Сутяжске роз появился у калитки дома, где она жила. Она не вышла тогда, и, перегнувшись через калитку, я осторожно положил цветы на землю. Она не вышла и тогда, когда я, абсолютно в трезвом уме, обсадил её забор по внешней стороне целыми кустами цветущих роз, она не вышла, а кусты не прижились, и уже через четыре дня на них было неприятно смотреть.Я страдал, я изводил себя пустыми мечтами и глупыми грёзами, я исписал все стены своего дома сонетами, я сам уже начал чахнуть и сохнуть, как те кусты, которые я посадил у её забора, а она, любя, шарахалась от меня, как лошадь от паровоза.Я писал бесконечные письма, на девяносто пять процентов состоящие из слова "люблю", но тщетно. И, когда я начал уже погружаться в пучину безумия, окончательно озверев от переполнявшей меня любви, ко мне пришёл Коля и впервые отказался от выпивки. Он посмотрел на меня так, словно первый раз в жизни видел, вздохнул и ушёл, сказав напоследок лишь одну фразу:

– Не плюй в колодец - пригодится.

Я слышал этот шедевр устного народного творчества миллион раз и, ослеплённый любовью и жаждой взаимности, не понял его.А он ушёл, и никогда в жизни я более не видел старшину Николая Пивоваренко.

Потому что через час за мной зашёл чёрный заяц.

– Сегодня удачный день, дружище, - сказал он, плавно переливаясь из одной формы в другую.- Я мог бы сказать тебе много интересных вещей, но не хочу делать этого сейчас, к тому же мы с тобой ещё встретимся. Догоняй!резким фальцетом воскликнул вдруг этот гибрид Белого Кролика с Чеширским Котом и побежал прочь от меня.Я же помчался за ним, чувствуя какой-то магнетизм между нами. Он бежал по саду, я бежал за ним, и сад почему-то никак не кончался, хотя мы уже пробежали расстояние, равное шести длинам моего сада, я бежал за этим непонятным Чёрным Зайцем, на бегу испытывая удивительное счастье. Тот самый покой, который исцелил меня после Дома Одиночества, вновь вливался в мою душу. Ушла сжигающая страсть, оставив место ровному пламени чистой любви, ушли все проблемы, страхи и предрассудки, одежда моя исчезла, и я бежал по в последний раз моему саду, голый и счастливый, стремясь догнать чёрного зайца, на бегу меняющего форму. Внезапно показался конец сада и колодец, из которого я почти пять лет ежедневно доставал воду. Не останавливаясь, заяц прыгнул в колодец, а я, не задумываясь о том, что, возможно, кончаю жизнь самоубийством, прыгнул за ним. Спустя секунду я вместе с преследуемым мной зверем оказался в кабине почти забытого мною аппарата под названием Лифт.

– Прощай, дружище, поговорим потом!- сказал заяц и исчез.Я оказался одет точно также, как в тот день, когда всё это началось, и чувствовал, что за последние полминуты физически помолодел на пять лет. Лифт остановился, и я, почти восемнадцатилетний, вышел из подъезда Дома Дикого Распутства и пошёл в метро.

Боже мой, как же давно всё это было! прошло пять (или десять, или восемнадцать с половиной, это смотря как считать) лет. Нет, решено, завтра непременно еду в Царское Село!

8.Дом Суда.

Заседание продолжается!

О.Бендер

Заседание продолжилось. Подсудимый, то есть я, мрачно оглядывал происходящее, не ожидая, впрочем, от процедуры правосудия ничего хорошего. Процесс был странен - судья одновременно являлся также и обвинителем, и защитником. Звали его Снарк. Джефферсон Форрест Снарк. Могу поклясться, что фамилию его я слышал где-то раньше. Почему-то оно ассоциировалось со словом " буджум". Что означало это слово, я не знал. Но инстинктивно - а чувства мои заметно обострились за тридцать пять "лифтовых" лет - я чувствовал, что теперь мне, точно, крышка. Потому что обвиняли меня в ужаснейшем преступлении - детоубийстве, отягощённом сексуальными извращениями.Я не совершал этого ужаснейшего злодеяния, я не мог изнасиловать и безжалостно убить пятнадцать семилетних детей ( причём одновременно!), приехавших из горда Москва, штат Аляска, в город Москву, Россия, по культурному обмену. Вся Америка, да что там Америка - весь мир стоял на ушах и жаждал кровавой смерти тому зверю, что сотворил такой кошмар. Меня "вычислили " очень просто - я просто проходил мимо возбуждённой толпы, и какая-то старая вешалка, утверждавшая, что она - очевидица, показала на меня пальцем и крикнула:

– Ловите его! Это он! Это он их всех того !

И, конечно же, меня тут же схватили, тем более, что, не разобравшись в ситуации, я и не пытался убежать. Так я и оказался на скамье подсудимых.А если принять во внимание, что Судья был также и защитником, говорить о презумпции невиновности не приходилось.В общем, меня засудили.Двенадцать апостолов-присяжных единогласно приговорили меня к смерти через обезглавливание тела, повешенного над костром. Приговор надлежало привести в исполнение немедля. Шесть здоровенных мужиков скрутили меня так, словно я был Самсоном, которого тащат в парикмахерскую. Меня затолкали в лифт и нажали на кнопку первого этажа. Лифт, выслушавший от меня немало проклятий в свой адрес, на сей раз вызвался быть моим ангелом-хранителем. Всё вокруг застенало и завыло, словно три тысячи голодных привидений разом выскочили из стен шахты, кабина бешено завертелась вокруг своей оси, и, впадая в беспамятство от перегрузки, я успел заметить, что лица, сопровождавшие меня в мой последний путь, исчезли.

А очнулся я в зале суда, на скамье подсудимых. Судья был всё тот же Джей Эф Снарк, публики не было вообще, конвоя тоже, зато были и обвинитель, и защитник. Обвинял меня Белый Кролик, защищал - Чёрный Заяц. Присутствовали также представители прессы в лице Александра Невзорова и Элис Лидделл, и некий Обри Бердслей, который вызвался быть судебным художником. Слово взял обвинитель.

– Данный господин - тут он махнул лапкой в мою сторону - обвиняется во многих преступлениях. Во-первых, он - дурак, во- вторых, он- мелочный прожигатель жизни. В-третьих, он - враль. Пауза.