Чтение онлайн

Когда Элис отказалась, он схватил ее за подбородок и заткнул ей рот посудной тряпкой, затем заклеил рот скотчем.

— Вот так-то лучше, — сказал он, выпрямляясь, — теперь ты выглядишь, как воздушный шарик, который вот-вот взорвется. Это, кстати, недалеко от истины.

Человек в лыжной маске выключил газ и взял в руки чайник.

— Ну, с чего начнем? — игриво проговорил он.

Элис почувствовала, как пот выступает на лбу, как посудная тряпка и ее собственная слюна все глубже и глубже проникают в горло, как туфли слетели с ног от ударов об пол. Бандит наклонил носик чайника вниз и медленно обдал кипятком сначала одну ее ногу, потом другую.

— Ну, как ощущения? А ведь это только начало, — оскалился он.

Налетчик явно не был готов к дальнейшему повороту событий. Элис Веренхаус напрягла мышцы и вырвала ручку из плиты, мгновенно оказавшись на ногах, подобно бегемоту, восстающему из древней топи. Она сорвала скотч с лица, вытащила посудную тряпку изо рта и изо всех сил нанесла точный удар прямо между глаз нападавшего, от чего тот с размаху отлетел к стене. Элис схватила хлебницу и с размаху разбила ее о голову противника, затем распахнула дверь в подсобку и выхватила разводной ключ, торчащий из ящика с инструментами. С тяжелым разводным ключом в руке бывшая монахиня на мгновение почувствовала себя метательницей молота, состоявшего из зазубренных зажимов, расположенных на длинном резьбовом валу. Ее противник только смог подняться на ноги, когда она с размаху хлестким ударом ударила его ключом по ягодицам. Он закричал и выгнул спину, словно та переломилась, руки инстинктивно потянулись назад, чтобы защититься от следующего удара. Элис замахивалась вновь и вновь, нанося удары по плечам, по предплечью, по локтю, и каждый удар сопровождался глухим звуком тяжелого удара металла о кость.

Натыкаясь на вещи, он, шатаясь, выбежал из ее гостиной и распахнул дверь, кровь из носа уже проступала через маску. Элис ударила его снова, на этот раз по хребту, от чего он проломил москитную сетку и вывалился на веранду. Она последовала за ним, нанеся точный удар по ребрам, который повалил его на тротуар, и продолжала бить его по бедрам, по коленям, пока он наконец не смог подняться и не побежал вниз по улице, ковыляя и теряя равновесие, как мешок с костями, пытавшийся на ходу соорудить из себя скелет.

В ушах у Элис звенело, ее легкие отчаянно требовали воздуха, сердце, казалось, распухло от адреналина. Неподалеку на нее, не веря своим глазам, оцепенело смотрел чернокожий парень с коробкой шоколадных конфет под мышкой.

— А ты чего уставился? — рыкнула Элис.

— Я сделал так, как вы сказали. Я бросил свою работу. И хрен я ему шоколадки верну.

Она хотела сказать ему что-то, но никак не могла отдышаться или даже вспомнить, что планировала ему сказать.

— Ваш кот только что выбежал. Я его поймаю.

— Не надо, он сам вернется.

— Вы никого больше этим ключом дубасить не собираетесь?

Мир кружился вокруг Элис, ей пришлось облокотиться о дерево, чтобы не упасть. Не хватало ни воздуха, ни верных слов, чтобы ответить на вопрос мальчишки.

Я вернулся к работе в полицейском управлении округа Иберия на полставки на следующее утро после грозы, в основном потому, что нам нужны были деньги. Но, если совсем честно, я любил свою работу и то место, где должен был ее выполнять. Управление объединили с полицией города, и оно переехало из здания суда в большое кирпичное колониальное здание за библиотекой с прекрасным видом на застывший в тени деревьев религиозный грот, Байю-Тек и городской парк по ту сторону канала. Утро моего возвращения было солнечным, прохладным и свежим после ночного дождя. На столе я обнаружил цветы от шерифа Хелен Суле и коллег, и, сев в свое вращающееся кресло, засмотрелся на сияние солнца и рябь от ветра на поверхности воды. У меня было такое чувство, будто бабье лето никогда не закончится, что мир — это все-таки замечательнейшее место и что я больше никогда не позволю теням в сердце отравить мне жизнь.

Но уже к десяти подошел Клет Персел и рассказал о звонке Элис Веренхаус: на нее прошлой ночью напал громила в маске, и она узнала Вейлона Граймза.

— А откуда она знает, что это был Граймз? — спросил я.

— Он пытал ее кипятком и угрожал испечь кота в микроволновке. Узнаешь почерк? — Клет, не останавливаясь, ходил по офису, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— И что ты планируешь делать? — спросил я.

— Угадай.

— Клет, что-то здесь не сходится. Во-первых, как объяснить обнаружение твоей расписки в сейфе, принадлежащем Диди Джиакано? Диди уже почти двадцать пять лет как помер. И где же сейф был все это время? Его офис был на Саус-Рампарт, но я думал, что он сгорел или что-то вроде того.

— Сгорел. Какой-то там пиарщик или маркетинговый делец его восстановил, местный. Кажись, его звали Пьером. Да и вообще, не в этом дело. Элис Веренхаус пытал дегенерат, уже убивший ребенка и совершивший четыре или пять заказных убийств, и это только те, о которых я знаю. Вейлон Граймз и Бикс Голайтли слишком долго топчут эту землю.

Дверь в мой кабинет была закрыта, и через стекло я увидел Хелен Суле, она улыбнулась мне и прошла дальше по коридору.

— Я в этом не участвую, — вымолвил я.

— Тебя никто и не просит.

— Тогда зачем ты здесь?

— Затем, что я не знаю, что мне делать. Граймз не смог добраться до моей сестры или племянницы, а потому решил отыграться на пожилой женщине, бывшей монашке, да бога ради, на той самой женщине, которая не дала мне разорвать его на куски. Думаешь, Голайтли или Граймз испугаются полиции? Это все равно что дьяволу напомнить про книжки, не возвращенные в библиотеку.

— Клет, мы родились не в то время и не в том месте.

— Это еще что значит?

— Мы не можем просто взять и снести им башку, как на Диком Западе.

— Это мы еще посмотрим, — ответил он.

Я пожалел, что услышал его последнюю фразу.

В ту ночь мне не спалось. Клет отправился в Новый Орлеан в одиночку, оставив мне выбор: либо настучать на него моему боссу или в полицейское управление Нового Орлеана, либо позволить ему творить хаос и сеять разрушения, которые стали его визитной карточкой в нашем штате. Я надел брюки цвета хаки и сел на крыльце, медленно потягивая в темноте молоко. Треножка, наш домашний енот, храпел под большим черным дубом в конуре, которую мы недавно законопатили от дождя. Его приятель Снаггс, наш боевой кот, в свое время умудрившийся сохранить свои мужские причиндалы, лежал на боку рядом со мной, постукивая своим короткошерстным хвостом по деревянной ступеньке. Уши у него были обглоданы, шея была толстой и непробиваемой, как пожарный гидрант, при ходьбе он поигрывал мускулами, как заправский качок. Он был беспощаден в драке, пленников не брал и прогонял любого пса со двора, если считал, что он представляет угрозу для Треножки. Неудивительно, что они с Клетом были закадычными друзьями.

Но здесь я не совсем честен. Меня беспокоили не только проблемы Клета. С выпиской прекратились и капельницы с морфином, и каждая клетка моего тела чувствовала это. Отказ от бухла и медикаментов — это все равно что голышом пробираться через кусты терновника, которые все не кончаются. К сожалению, к этому добавляется еще один элемент — страх, не имеющий названия. Этот страх сидит глубоко внутри твоего «я» и проявляется в виде постоянного чувства мучительного беспокойства. От этого у тебя сводит дыхание, и ты просыпаешься по ночам в холодном поту. Это не тот страх, уходящий, как только шасси самолета коснутся посадочной полосы. Собственная кожа становится тюрьмой, и этот страх следует за тобой, куда бы ты ни отправился. Ты ходишь взад-вперед. Ты прячешь мысли от окружающих. За один раз можешь запихнуть в себя два килограмма мороженого. Скрежещешь зубами во сне. Каждая ошибка, каждый промах в твоей жизни, неважно, сколько раз ты уже раскаялся и признал свою вину, воссоздают себя, и вновь и вновь свербят длинной иглой в сердце, как только ты открываешь глаза утром.

Вот почему бывалые зэки говаривают, что все мы отбываем срок — и где бы ты это ни делал, срок останется тем же.

А когда крышу у тебя наконец-то сносит, ты понимаешь, что мороженое — это лишь ущербный суррогат, которым ты пытался заменить старое доброе «оторвемся и да всех их к чертям собачьим, мать их так», и что ничто не заменит тебе старого друга Джека Дэниэлса на четыре пальца в наполненном молотым льдом стакане, с пивком вдогонку, или, может быть, даже с косячком или парой-другой колес, способных раскрасить яркими красками любой, даже самый темный подвал.