Чтение онлайн

Алексис Дюпре был умным человеком. Не исключено, что он сделал еще один шаг в своем обмане и вытатуировал тюремный номер на левой руке, играя роль выжившего узника и ветерана Французского Сопротивления, состоявшего в основном из коммунистов. Кем бы Дюпре ни был, он точно не придерживался левых взглядов. Быть может, он был информатором. Он точно походил на эгоистичного перебежчика. Был ли он другом знаменитого военного фотографа Роберта Капы? Из всех возможных предположений о прошлом Дюпре я был уверен, что уж это точно ложь. Я был уверен в том, что фотография солдат-республиканцев, сделанная во время штурма Мадрида и подписанная Капой, была лишь очередной фальшивкой семьи Дюпре. Все работы Капы давно опубликованы, включая потерянный ранец с фотографиями, обнаруженный в Мексике в 1990-е годы. К тому же Капа был социалистом, у которого высокомерный представитель элиты вроде Дюпре вызвал бы лишь отвращение.

«А дальше-то что?» — спросил я себя.

Ветви кипариса над моей головой были хрупкими и тонкими, словно паутина в лучах позднего солнца. Вдоль берега среди кувшинок проплывала панцирная щука, прокладывая себе путь напоминающим толстую иглу носом, разрезая поверхность воды лакированным хребтом, своей гибкостью напоминая скорее змею, нежели рыбу. Огромные шестерни разводного моста натужно поднимали его огромный вес в небо на фоне плавящегося горизонта. Порыв ветра пронес по центру канала длинный луч янтарного света, словно победную песнь уходящему дню и приближающейся прохладе ночи, как будто вечерняя пора и смена времени года были столь бесшовной и неотделимой частью жизни, что лишь самые никчемные и упрямые из нас стали бы это отрицать.

Медитации о смерти — дешевый прием, не дающий ни малейшего утешения в борьбе со злом. Зло — это не абстракция, и игнорировать его — значит стать его жертвой. Земля пребывает вовеки, но так же вечны и раковые клетки, которые никогда не спят.

Я задумался о том, что Клет может оказаться прав: на каком-то этапе действительно возникает желание взять старика за яйца. Эти слова заставили меня передернуться. Нельзя давать силы своему врагу, и нельзя позволять ему заставлять других уподобляться себе. Я поднял еловую шишку и попытался забросить ее в середину потока, словно этот жест не только позволил мне отвлечься от мыслей, но и освободил мою душу. Но на сердце было все так же тяжело, и я понимал, что не успокоюсь, пока не найду убийц Блу Мелтон и не верну Ти Джоли в ее каджунский домик на берегу Байю-Тек.

За ужином я не мог сосредоточиться на том, что обсуждали Молли и Алафер.

— Дэйв, это будет то еще мероприятие, — заявила Алафер.

— Ты имеешь в виду Фестиваль сахарного тростника? Ну да, так всегда бывает, — ответил я.

— Фестиваль сахарного тростника прошел месяц назад. Я говорю о музыкальном ревю 40-х годов, — поправила она.

— Я думал, ты говоришь о следующем годе, — промычал я.

Молли вгляделась в мое лицо и не отводила взгляда, пока я не моргнул.

— Что сегодня произошло? — спросила она.

— Кто-то вломился в офис Клета. Вероятно, друзья Варины Лебуф, — ответил я.

— Они что-то искали? — спросила жена.

— Зачем ставить себя на место уголовников? Это все равно что засунуть руку в несмытый унитаз, — пробурчал я.

— Вот уж сказанул, так сказанул, — заметила Алафер.

— Это просто метафора, — ответил я.

— В следующий раз не забудь сначала рвотные пакетики раздать, — ответила на мои жалкие оправдания Алафер.

— Прекратите оба! — тут уж не выдержала Молли.

— Варина является частью какого-то заговора. Клет заполучил разоблачительные записи, которые впоследствии уничтожил, но Варина думает, что они все еще у него. Кого я никак не могу выбросить из головы — так это Алексиса Дюпре. Я думаю, он служил в СС, а если так, то он работал в лагере смерти в Восточной Европе.

— И почему ты пришел к такому выводу? — спросила Молли.

— Дюпре — это полная противоположность тому, что он о себе говорит, — ответил я.

— Удобно, не так ли?

— Думаешь, он ветеран французского подполья, человек мира? Он и его семья терроризировали фермеров, которых ты пыталась организовать, — ответил я.

— Но это еще не означает, что он бывший нацист.

Я положил нож и вилку на край тарелки так мягко, как только мог, и встал из-за стола, в висках у меня стучала кровь. Я вышел на веранду, сел на ступеньки и бросил взгляд на светлячков, мерцающих в деревьях, и на листву, которую ветер гонял по земле. Я заметил картонную коробку, завернутую в коричневую бумагу, стоящую у нижней ступеньки крыльца. Упаковочная бумага была тщательно сложена на углах и аккуратно перевязана бечевкой. Надписей на коробке не было. Я открыл перочинный нож, разрезал бечевку, снял бумагу, открыл коробку и заглянул внутрь. На поверхности упаковочного материала, представлявшего собой смесь соломы и древесных завитушек, лежал конверт с приклеенным к нему скотчем розовым стебельком. Внутри была толстая карточка с серебряным обрамлением, по центру которой располагалась надпись, сделанная синими чернилами. Я долго не мог отвести взгляда от надписи, затем ножом отодвинул в сторону упаковочный материал и снова заглянул в коробку. Я едва успел закрыть нож и пинком отодвинуть посылку в сторону, когда дверь за мной открылась.

— Дэйв? — позвала Молли.

— Я буду через пару минут, — ответил я.

— Не нужно тебе все держать внутри. Это все равно что пить яд маленькими глотками.

— Ты говоришь, что я приношу свои проблемы домой вместо того, чтобы оставлять их на работе?

— Я вовсе не это имела в виду.

— А я с тобой уже собрался согласиться. Мы с Клетом встретили одного парня по имени Ламонт Вулси. У него глаза настолько синие, что они почти фиолетовые. Знаешь, у кого еще такие фиолетовые глаза? У Гретхен Хоровитц.

Она села рядом со мной, смятенная, словно наблюдая, как вот-вот перед ее глазами произойдет нечто неизбежное и непоправимое.

— Что ты говоришь? Кто такой Вулси?

— Я не уверен. У меня в голове все смешалось. Я не знаю, кто такой Вулси, и я не могу разобраться в собственных мыслях. У меня нет ни малейшего права вываливать все это на тебя и на Алафер. Вот что я говорю.

Жена взяла меня за руку.

— Мне кажется, ты не видишь главной проблемы. Ты хочешь, чтобы Луизиана была такой же, как пятьдесят лет назад. Может, Дюпре на самом деле зло, а может, они просто жадные толстосумы. В любом случае тебе нужно их отпустить. Как тебе нужно отпустить свое прошлое.

— В некоторых лагерях над детьми ставились медицинские эксперименты. Им искусственно меняли цвет глаз.

Молли отпустила мою руку и всмотрелась в темноту.

— Пора положить этому конец. Тебе, Клету и мне нужно сесть и поговорить. Но если ты будешь повторять одно и то же, это нам не поможет.

— Я ничего не придумываю.

Я слышал, как тяжело она дышит во влажном воздухе, словно ее легкие не могли с ним справиться, словно запах сахарного завода и черные волокна дыма застревали у нее в горле. Я не мог понять, плачет она или нет. Я покусывал ногти, уставившись на фонари и листву, серпантином спешащую куда-то по асфальту.

— Что это? — наконец прервала молчание Молли, глядя в тень под кустами камелии.

— Кто-то оставил коробку на ступеньках.

— Что в ней?

— Загляни.

Она наклонилась и потянула к себе коробку. Молли отодвинула в сторону упаковочный материал и попыталась наклонить коробку к себе, но та была слишком тяжелой. Тогда она встала и поставила коробку на ступеньку прямо под светом фонаря. Я слышал, как в коробке звенят друг о друга бутылки.

— «Джонни Уокер Блек Лэйбл»? — спросила она.