Боэмунд Антиохийский. Рыцарь удачи
Шрифт:
Раймунд Ажильский — единственный хронист, упомянувший об этом важном эпизоде. Тем не менее у нас нет причин сомневаться в нем — настолько хорошо это высказывание вписывается в стратегическую логику Боэмунда. Лучше было бы, впрочем, говорить о «стратегической логике» во множественном числе. В свете последующих событий Раймунд Ажильский рассматривает это заявление Боэмунда как первый прием из серии «шантажей», вынудивших предводителей крестового похода принять все требования Боэмунда, ставшего незаменимым в силу своих ратных подвигов и общеизвестности. Как можно было лишиться такого военачальника, когда все, казалось, пошло вкривь и вкось? Однако Раймунд не упоминает здесь о каких-либо требованиях Боэмунда. Следовательно, нельзя установить точной связи между угрозами забросить осаду [368] и «сдачей» Антиохии, которую тогда сложно было предвидеть.
368
В тексте говорится: «Boimundus… discessurum se aiebat». Вероятно, речь в данном случае шла не о возвращении в родные края и не об оставлении осады, подобно тому, как позднее поступил Стефан Блуаский. Скорее всего, намерение Боэмунда можно было бы понять иначе: он хотел отделиться от лагеря крестоносцев, желавших продолжать небезопасную и безрезультатную осаду под самыми стенами города. Он хотел отступить, сообразуясь с иным, альтернативным выбором, который он отстаивал перед Раймундом.
Зато более легко и логично угрозу Боэмунда можно связать с тремя фактами, о которых упоминает, опять же, Раймунд Ажильский. Первый уже обозначен: речь идет о потерях, понесенных Боэмундом в экспедиции к Харенку, которые в скором времени могли бы привести к ослаблению его военной роли. К тому же Боэмунд был менее богат, чем Раймунд, и мог потерять множество своих рыцарей и по другой причине: они попытались бы примкнуть к более «прибыльному» сеньору.
Второй факт заключается в нежелании сеньоров — из опасения потерять людей и лошадей — отряжать рыцарей для сопровождения слуг, отправленных на поиск провизии, добывать которую становилось все более рискованно. Подобные колебания, и даже большие, наверняка испытывал Боэмунд, поскольку не мог позволить себе потери в тех операциях, что устраивались только ради снабжения войска.
Третий факт связан с возраставшими трудностями, явившимися следствием близкой осадной линии, длительности осады и ее неэффективности. После трех месяцев осады предводители могли с полным на то правом задаться вопросом: правильно ли они поступили, последовав плану Раймунда Сен-Жильского? Не было ли более мудрым и осмотрительным противоположное предложение, которое поддерживал Татикий (и, возможно, Боэмунд, в чем я уверен), ратовавший за «комфортабельное» ожидание подкрепления византийских и западных армий? Нельзя ли еще было к нему вернуться? Даже Раймунд Ажильский, поведав об угрозе Боэмунда, далее справедливо заметил, что в то время Татикий «все дни внушал князьям мысль удалиться в соседние крепости, чтобы оттуда проводить атаки и устраивать засады на людей Антиохии» [369] . Итак, речь зашла об «активизации плана Б», вплоть до сего времени отложенного в сторону.
369
Raymond d’Aguilers. P. 54.
Ответом на угрозу Боэмунда, которая в то же время являлась отказом от принятой стратегии, было предложение Раймунда Сен-Жильского создать «братство» [370] . Раймунд Ажильский однозначно связывает такое решение графа с очередным предложением Татикия, которому он намеревался помешать. Граф, напоминает хронист, был болен, когда ему сообщили о том, что произошло. Тогда он собрал совет со своими баронами — а не с другими предводителями, как о том иногда говорили:
370
Cf. Richard J. La confr'erie de la croisade: `a propos d'un 'episode de la premi`ere croisade // Etudes de civilisation m'edi'evale (IX–XII si`ecles). M'elanges E.-R. Labande. Poitiers, 1974. P. 617–622.
«Он созвал своих князей (principes suos) и епископа Пюи; затем, после совета с ними, он дал им 500 марок серебра с тем, чтобы любой из их рыцарей (militum suorum) в случае потери коня мог заменить его, черпая из этих 500 марок и других сумм, предназначенных для этого братства» [371] .
В тексте, как видно, речь идет о братстве, включавшем в себя только людей графа Тулузского. Его капеллан тотчас же отмечает благие последствия такого союза: отныне рыцари графа шли на риск потери коня без колебаний, зная, что если кто-либо из них потеряет бедную измученную лошадь, он получит новую. «Боэмунд и другие князья находились в таком же положении», — добавляет Раймунд Ажильский. Это замечание может навести на мысль, что, по примеру графа, идею братства поддержали и другие военачальники. Это не очевидно, но допустимо. Инициатива графа, укрепившая его авторитет и влияние, лишила Боэмунда и Татикия большей части их аргументов. Осада продолжилась [372] .
371
Raymond d’Aguilers… P. 55.
372
В данном случае я разделяю точку зрения Шепарда: Shepard J. When Greek… P. 264 et passim.
Примерно 15 января патриарх Симеон, греческие и латинские епископы вновь обратились христианам Запада с просьбой поспешить к ним на помощь [373] . Выражая надежду на более или менее скорый приход подкрепления, они указывали на отступничество в рядах крестоносного воинства, сначала среди бедноты, а затем и в рядах воинов всех родов и положения, которые бесславно спасались бегством или под предлогом болезни отправлялись, чтобы поправить свое здоровье, в окрестные замки, откуда они уже не возвращались. В источниках особо отмечены два случая: первый, неоспоримый, — бегство Гийома Плотника, виконта Мелена; другой, более спорный, — бегство Петра Пустынника. Гийом, пойманный Танкредом, подвергся публичному унижению и был вынужден поклясться никогда более не повторять своего поступка, что не помешало Гийому через некоторое время сбежать снова.
373
Lettre n° 9 // Epistulae… P. 146 sq.
Бегство Петра Пустынника вызывает множество вопросов и сомнений, о чем я говорил в другом произведении [374] . О том, что «об этом бегстве упоминают все источники», можно прочесть даже в современных исследованиях, что полностью неверно. Отвечают этому утверждению лишь семь из «всех источников»; однако и этот счет неточен, если учесть, что пять из них тесно связаны с норманнским Анонимом — порой их авторы довольствуются тем, что попросту повторяют его. Так, Ордерик Виталий использует произведение Бальдерика Бургейльского. Последний же копирует «Деяния франков», что делают также Роберт Монах, Гвиберт Ножанский и автор «Истории священной войны» («Historia belli sacri»). Следовательно, из семи упомянутых документов остаются лишь два подлинных источника: норманнский Аноним и Петр Тудебод. Но и эти два рассказа настолько похожи, что все полагают, что они черпали сведения из какого-то одного источника. Возможно даже, что «Тудебод» является простой переделкой предыдущей версии «Анонима», как будет видно в дальнейшем. В конечном счете, есть лишь один оригинальный источник, придавший Петру Пустыннику статус беглеца: это норманнский Аноним. Зато источники, не упоминающие о бегстве Петра Пустынника, многочисленны и, без сомнения, достойны доверия, поскольку многие не зависят друг от друга: это Фульхерий Шартрский, Раймунд Ажильский, Альберт Ахенский, Рауль Канский, Жилон Парижский, Эккехард и Вильгельм Тирский.
374
См. Flori J. Faut-il r'ehabiliter Pierre l’Ermite? // CCM, 38, 1995. P. 35–54; дополнительные сведения в Flori J. Pierre l’Ermite… P. 459–492.
Тщательное изучение свидетельств позволяет выявить некоторые текстовые несоответствия и внутренние противоречия. Так, Тудебод и Аноним, первыми заявившие об этом двойном бегстве, утверждают, что Гийом Плотник и Петр Пустынник были пойманы Танкредом, который привел их в лагерь:
«Гийом Плотник и Петр Пустынник из-за великой беды и несчастья тайком ушли. Танкред, преследуя, схватил их и привел обратно с позором. Они дали ему обет, что своей волей возвратятся к войску и дадут удовлетворение сеньорам» [375] .
375
Деяния франков… С. 170. Идентичный текст у Тудебода: Tudebode… P. 68.
Далее автор, не прерывая повествования, переходит к пространному рассказу, предназначенному подчеркнуть превосходство Боэмунда в стане крестоносцев: предводитель — он! Кроме того, в отрывке, приведенном ниже, можно отметить некоторую странность, а именно, внезапный переход от множественного числа к единственному, как если бы Гийом был, в конечном счете, один:
«Они дали ему обет, что своей волей возвратятся к войску и дадут удовлетворение сеньорам. Всю ночь он [376] пролежал, как презренная вещь в шатре господина Боэмунда. На следующий день на рассвете он, краснея от стыда, предстал пред очи господина Боэмунда. Боэмунд обратился к нему: “О, несчастье и бесчестье всей Франции, позор и стыд Галлий! О, ничтожнейший из всех, кого носит земля, по какой причине ты так постыдно бежал? Быть может, потому, что ты захотел предать этих воинов и войско Христово, так же, как ты предал других в Испании?” Тот же был совершенно безмолвен, не проронив ни слова. Почти все франки (Francigeni) единодушно и смиренно просили не позволять, чтобы ему было еще хуже. Боэмунд, просветлев взором, кивнул в знак согласия и сказал: “Я соглашусь с этим во имя вашей любви в том случае, если он мне всем сердцем и умом принесет клятву, что никогда не отступит с пути иерусалимского [377] добром или злом. И Танкред пусть поклянется, что ни сам, ни через своих людей не будет чинить им вражду”. Танкред, услышав эти слова Боэмунда, охотно согласился. Тот же немедленно отпустил его. Впоследствии же Гийом Плотник, покрытый величайшим позором, недолго медля, украдкой скрылся» [378] .
376
Tudebode… P. 68, — хронист использует только глагол «iacuit» в форме третьего лица единственного числа, без подлежащего. В «Деяниях франков» подлежащее добавлено: Willelmus.
377
В тексте «Деяний франков» стоит «de J'erusalem» вместо «du Saint-S'epulcre» у Тудебода.
378
Деяния франков…, с. 170–171; Tudebode… P. 68–69.
Мимолетное появление на сцене Петра Пустынника словно бы и неуместно: дело касается только Гийома, несмотря на форму множественного числа «они» в начале текста. Автор, забывая о другом беглеце, рассказывает лишь о Гийоме, виконте Меленском, родственнике Гуго де Вермандуа и придворном сановнике. Подробно о его позднейшем бегстве говорится не в «Деяниях франков» (здесь оно лишь заявлено), а у Альберта Ахенского, утверждавшего, что Гийом Плотник бежал вместе с Вильгельмом Гранменилем во время осады города, которую организовал Кербога, атабек Мосула [379] .
379
Albert d’Aix, IV, 37, p. 414 и IV, 39. P. 416.
Этот странный переход от множественного числа к единственному становится понятным, если обратиться к капеллану Танкреда Раулю Канскому, в силу своего положения имевшему полную возможность узнать, что же произошло на самом деле, поскольку, согласно семи упомянутым источникам, поймал беглеца именно Танкред. Рауль Канский тоже пишет о двух беглецах — но не о Петре Пустыннике; по мнению хрониста, ими были два «знатных» франка, Гийом Плотник и Ги Рыжий. Узнав об их замыслах, Боэмунд обратился к ним с суровыми словами: почему они искали собственной выгоды, не заботясь об общем спасении? Рауль добавляет фразу, противоречивую в отношении Петра Пустынника, однако именно это высказывание породило легенду, приписавшую ему знатное происхождение: