Чтение онлайн

— Ты же говорил, что на пирамиду никому нельзя? — обратился к Фатису недоумевающий Леон.

— Совершенно верно, мой господин, — кивнул Кергелен. — Но это пхекешнэри и читэнэри.

— И что сие значит?

— Постой, «нэри» — значит «женщина»? — вмешался Харольд.

— Да, — переводчик кивнул, — вы правы. Пхекеш-нэри — это жена императора. Вам покажется странным, наверное, что здесь слово «пхекеш», означающее титул советника, но уж таковы наши обычаи. А читэнэри — это наложницы императора. Им можно на пирамиду, ибо они не только к царственному месту имеют доступ, но и, как вы догадываетесь, к императорскому телу.

— Двадцать жен? — удивился Уильям Мортигорн.

— Нет, господин. Десять жен и десять наложниц.

— Силен ваш богоподобный, — усмехнулся Леон. — К чему ему еще наложницы, коль столько жен?

— Видите ли, мой господин. — Кергелен заулыбался, потирая ладонью мясистый подбородок. — Жена императора — это титул. Жены рожают наследников и кормят их своей грудью. И целуют детей императора. Следовательно, эти груди и губы не подлежат некоторым… как бы сказать… вольностям, к которым мужчины склонны в постели. Император не бросит свое семя на грудь жене и не будет принуждать жену принять его плоть устами, которыми она целует его детей. А вот наложницы… С ними можно все, что с женами не дозволено.

— Толково придумано, — хмыкнул Нордвуд, жуя. — Верно, принц?

— Да уж, весьма изобретательны наши добрые друзья. — Леон покачал головой, тихо смеясь. — Ну а что он как истукан сидит? Он вообще говорящий у вас?

Кергелен нахмурился слегка и крякнул, проглотив виноградину.

— Мой господин, вы простите мне мою дерзость, но я обязан напомнить, что император Тассирии недаром зовется богоподобным. Я, как ученый человек, понимаю, что неразумно ждать от приезжих той же почтительности, что и от тассирийцев, однако вам не следует нарушать внешние приличия. Будут сложности, если кто-то услышит подобные ваши суждения.

— А ты не донесешь? — Леон внимательно посмотрел на раба.

— К чему мне это, мой господин? Вы иноземцы и почетные гости. Я не собираюсь на вас доносить, но мне следует объяснять вам наши порядки, дабы не случилось досадных недоразумений. И… Еще, мой господин, я попрошу не бросать такие дерзкие взгляды на женщин императора. Это может показаться оскорбительным.

— Да, но зачем они тогда появляются в столь людном месте?

— А для чего люди надевают роскошные наряды и украшают себя драгоценностями? Ради тщеславия и похвальбы своим богатством. Смотреть на них можно, но очень недолго и не с таким блеском глаз, будто у льва перед львицей, с коим вы сейчас смотрели на них. И при этом полагается прикрыть слегка один глаз двумя пальцами: это чтобы его божественное величество знал, кто в данный миг взирает на его женщин.

— Что ж, полезные сведения. — Леон кивнул. — Однако ты сейчас смотрел на них достаточно долго и не прикрывал один глаз.

— Совершенно верно, мой господин. — Кергелен снова заулыбался. — Мой взгляд на женщину никоим образом не может оскорбить мужчину, ею обладающего.

— Почему так?

— Я оскопленный еще в детстве.

Нордвуд едва не подавился вином, пролив на грудь, и с изумлением, как и остальные трое, уставился на Фатиса.

— Тебе яйца отрезали?! — выдохнул он.

— Копье тоже, если вам так это интересно, — невозмутимо ответил евнух и усмехнулся.

— Раб, да еще оскопленный, — жалостливо пробормотал молодой Брекенридж. — И как тебе живется-то?

— Вы разве слышали от меня сетования и жалобы на жизнь?

— Нет, но… тебе это не мешает?

— Мне, господин, теперь вообще ничего не мешает, — засмеялся Фатис. — К тому же я ученый. А ученый человек будет мудрей, когда его разум не затуманивается мыслями о женщинах, мальчиках…

— Ясно. — Кристан поморщился.

— Ослицах, овцах…

— Да я все понял!

— И рукоблудии, — закончил свои пояснения евнух.

Теперь поморщились все, кроме Уильяма Мортигорна. Тот выглядел задумчивым.

— А почему у тебя рукоблудие идет после овец? — выдавил он, видимо, очень мучивший его вопрос.

Все обернулись к нему.

— А у тебя, значит, сначала рукоблудие, а потом овцы? Да, Билли? — с серьезным видом спросил Леон.

Все, кроме раба, расхохотались. Кергелен лишь прикрыл лицо ладонью, пряча слащавую улыбку.

— Это не смешно, принц! — воскликнул обиженный Уильям.

— Да мне тоже не до смеха, Билли, как подумаю, о чем ты мечтаешь! Ладно, не дуйся, будто девка. А вот ты, Фатис, для евнуха уж больно много знаешь о возможностях нормальных… ну и не очень нормальных… но не оскопленных мужчин.

— Я же ученый, мой господин. Я книги читал. Разные.

— Ну, коль уж ты ученый, так и поведай нам, отчего правитель ваш молчит и не шевелится почти на своем престоле?

— В понимании тассирийцев он подобен богам. — Евнух развел руками. — По преданию, он получил от предков божественную кровь. Следовательно, должен вести себя не так, как простые смертные, во всяком случае, во время важных государственных церемоний. В непринужденной обстановке он держится как обычный человек: разговаривает, улыбается. Но сейчас в Эль-Тассир прибыли высокие гости, и он должен предстать перед ними, как велит церемониал.

— А что за высокие гости? — спросил Мортигорн.

— Две старухи, кожа да кости, — пошутил Нордвуд. — Билли, тебе голову не слишком напекло? О нас речь.

— Ах… да…

— Ну так что, Фатис, — Леон снова обратился к рабу, — он должен отличаться от всех смертных. Значит ли это, что император считается бессмертным?

— Да, «богоподобный» значит и «бессмертный». Правда, все предыдущие императоры покинули наш бренный мир — иные в столетнем возрасте, иные совсем юными. Стать на деле бессмертным никому пока не удалось.

— Мой наставник говаривал как-то, что за каждым утверждением бредет мрачная тень и неустанно бормочет: «Но…»

Леон поймал себя на мысли, что в очередной раз вспоминает поучительные речи лорда Вэйлорда: сначала про стрелу и слово, теперь это. А еще никак не могла забыться сцена с яблоком, угодившим Мортигорну в лоб. К чему бы это? Неужто он и впрямь скучает по угрюмому волку?

— Верно говорил ваш наставник, мой господин. — Кергелен расплылся в улыбке, покачав головой. — В каждую ясность некое «но» способно внести сумятицу. И здесь можно сказать, что все императоры до Шерегеша оказались смертными. Но! Это не значит, что и его ждет та же участь.