Боевыми курсами. Записки подводника
Шрифт:
Едва Костя спустился в центральный пост, мы обступили его, наперебой расспрашивая не только о подробностях ремонта, но и о чувствах, которые он испытал во время работы под водой.
– Дайте хоть раздеться, я немного запарился, - сдержанно отшутился Костя и принялся разоблачаться: сначала стянул с себя весь в прозрачных каплях резиновый костюм, потом - отсыревший шерстяной свитер, и, наконец, оставшись в одной тельняшке, он с достоинством уселся на парусиновую разножку, поправил густую шевелюру и, положив руки на колени, принялся рассказывать: - Спустился под воду, там непроглядная тьма и жуткий холод, даже в теплой водолазной [70] одежде насквозь пробирает. Вначале попытался спуститься ниже, но из-за тесноты пришлось устроиться у торпедного аппарата. Потом повернулся к передней крышке и осмотрел внешнюю ее часть - все в порядке, исправна. Затем проверил передний срез торпедного аппарата и, представляете, обнаружил на нем птицу, остатки которой и не давали крышке закрыться. А уж удалить их не стоило никакого труда.
Как птица попала между передней крышкой и передним срезом торпедного аппарата, всем было понятно: передние крышки торпедных аппаратов открывались только вручную, поэтому ночью, чтобы ускорить подготовку к выстрелу, мы после всплытия открывали их и ходили с открытыми, а погружаясь - закрывали. Вот в этот момент несчастная водоплавающая, видимо, и оказалась в западне.
Безусловно, Баранов совершил подвиг, а рассказывал об этом так спокойно, будто произвел рутинный осмотр торпедных аппаратов на базе. В действительности все обстояло значительно сложнее: кромешная тьма под водой, волнение моря, большая вероятность остаться посреди открытого моря в случае внезапного погружения подводной лодки. Опасность подстерегала его каждую секунду, но он этого не замечал или, может быть, преодолевал страх, памятуя о воинском долге.
Этот поход запомнился нам еще одним чуть не погубившим подводную лодку происшествием…
В одну из лунных ночей мы стояли без хода и прослушивали море шумопеленгаторной станцией. Полная луна ярко светила на небе, и большие белые облака, неподвижно застывшие под ней, напоминали клочья разорванной ваты, между которыми просовывались голубоватые лунные лучи: Горизонт хорошо просматривался во все стороны. Ближе к полуночи вахтенный сигнальщик обнаружил летящий в нашу сторону самолет. Начали погружаться. Любое промедление грозило гибелью.
Вся верхняя вахта, один за другим, кубарем скатилась в центральный пост, я же остался в боевой рубке, схватился за верхний люк и стал его закрывать, как вдруг какая-то неимоверная сила, несмотря на мое упорство, [71] стала поднимать люк снаружи. Что за чертовщина? На миг я оцепенел от страха, и тут в проеме верхнего люка появились чьи-то ноги. «Кто-то из курящих остался на палубе!» - молнией пронеслось у меня в голове. Раздумывать было некогда - схватив обе ноги, я изо всех сил рванул их вниз и принялся поспешно задраивать рубочный люк. В последний миг меня обдало ледяной забортной водой, хлынувшей в щель затворяющегося люка…
В мирное время личный состав подводных лодок, находящихся в море, мог выйти курить на мостик только с разрешения командира подводной лодки, который строго определял число курящих. Вахтенный командир обязан был постоянно знать, сколько человек находится на мостике. Такой же порядок мы сохранили и в начале войны. После первых походов под влиянием очевидной опасности на верхней палубе число «отдыхающих» сократили до одного. Но, как оказалось, и это в условиях постоянной боевой готовности было много. В очередной раз это подтвердил моторист Аракельян, который вышел на ходовой мостик, спустился на палубу в надводный гальюн, расположенный в ограждении боевой рубки, и, оставшись там покурить, не расслышал команду срочного погружения.
Во время разбора Аракельян, прищурившись, как это делают близорукие люди, смотрел на меня серьезными, слегка навыкате, черными глазами. Его лицо, как всегда, расплывалось в добродушной улыбке. Эта улыбка и внимательный взгляд производили впечатление такого неподдельного дружелюбия и глубокой искренности, что мне непросто было начать назидательную беседу.
– Расскажите, как все это с вами случилось, Аршак Минасович, - строго обратился я к нему.
– Вы ведь могли погубить весь корабль. Понимаете всю серьезность создавшегося аварийного положения?
– Конечно, товарищ старший помощник, понимаю, - ответил он с мягким армянским акцентом.
– Я спрашивал разрешения выйти на мостик, но вахтенный командир, видимо, не расслышал мою просьбу и не запомнил меня…
Аракельян говорил очень тихо и несколько торопливо, будто опасался, что я его перебью. По лбу на глаза [72] стекали капельки холодного пота, и он старался незаметно их смахивать.
– После дизельного отсека я на свежем воздухе буквально опьянел и в шуме волн, по-видимому, не услышал приказа вахтенного командира о погружении подводной лодки. Когда к ногам подступила вода, понял, что мы погружаемся, и, быстро поднявшись наверх, обнаружил, что на ходовом мостике никого нет. Подскочил к рубочному люку, отдраил его и стал спускаться, - понуро закончил Аракельян.
– Но ведь этим самым вы создали аварийную ситуацию!
– Виноват, товарищ помощник командира.
Мне показалось, что он недостаточно хорошо понимает всю глубину проступка, и я решил сделать более строгое внушение:
– Ну хорошо. Мы бы погрузились, обнаружили ваше отсутствие, потом стали бы всплывать, и пока вы бы барахтались на воде…
– Я бы не барахтался… - печально перебил меня Аракельян.
– Это почему?
– удивился я, не сразу сообразив, что он имеет в виду.
– Я бы на морском дне оказался раньше подводной лодки, - задумчиво заключил Аракельян.
Тут я вспомнил, что Аракельян совершенно не умеет плавать. Однако решил его не жалеть.
– Да, сначала утонули бы вы, потом - мы все, потому что вы оставили рубочный люк открытым.
– Виноват, товарищ помощник командира, - повторил Аракельян, - я в тот момент этого не понимал, все делал машинально. Если бы я осознал это, скорее всего, остался бы на мостике. Понимаю, что в первую очередь нужно спасать корабль, а не себя.
Он не лукавил, это было понятно, и я отпустил его с миром.
После окончания беседы с Аракельяном мы пригласили офицеров и старшин в кают-компанию и приступили к выработке мер, исключающих подобные случаи. [73]
На противоположном от меня конце стола сидел военфельдшер Дьячук, начальник санитарной службы подводной лодки, слывший внимательным и способным медиком, но на деле пока никак себя не проявивший.
– Надо вообще запретить курить в походе, - не терпящим возражений тоном проворчал он.
В первом отсеке то с одной, то с другой стороны слышались негромкие обрывки резких фраз - это переговаривались о случившемся матросы.
– Но ведь не все это могут выдержать, - резонно заметил инженер-механик Шлопаков.
– Я хотя и не курю, но знаю, как тяжело переживает курящий человек длительный перерыв. Тут требуются какие-то другие меры.
– Не стоит ничего другого придумывать, - неодобрительно парировал фельдшер.
– А не использовать ли нам для курения боевую рубку? Надеюсь, что, когда мы продумаем четкий режим курения, у нас будет все в порядке.