Чтение онлайн

С фразы "Мне нравится думать" начинается каждая строфа стихотворения Браутигана - рефрена, который читается не столько как поэтический прием, сколько как мистическое воззвание. Это видение будущего может быть просто еще одной формой принятия желаемого за действительное, но оно убедительно хотя бы потому, что в нем есть историческая симметрия. Кажется правильным, что технология должна вернуть нам зачарованный мир, который сама же технология и разрушила. Возможно, те самые силы, которые способствовали нашему изгнанию из Эдема, однажды оживят наш сад с помощью цифровой жизни. Возможно, единственный выход - через него.

–

Стихотворение Браутигана не давало мне покоя еще до появления роботов. Ранее в том же году меня пригласили принять участие в дискуссии под названием "Writing the Nonhuman", посвященной взаимоотношениям между людьми, природой и технологиями в эпоху антропоцена. В дискуссии участвовали еще две женщины: одна написала книгу о сознании деревьев, другая - пчеловод, автор мемуаров об отношениях между людьми и медоносными пчелами. Меня попросили рассказать в некотором роде об искусственном интеллекте. Получив приглашение за несколько месяцев до этого, я втайне опасался, что мероприятие обернется катастрофой: никто из нас раньше не встречался, и мы писали о совершенно разных областях - насекомых, растениях и машинах. Я не предполагал, какие странные пересечения возникнут в ходе наших выступлений.

Первой читала писательница, обладающая чувством дерева. Это была невысокая женщина с крупными, детскими чертами лица, которые несколько подчеркивало пятно очень темной помады, и она начала с того, что рассказала о годе, когда она жила одна на опушке леса. По ее словам, деревья в этом лесу были особенно древними и высокими, и жизнь среди них изменила ее представление о сознании и личности. До этого она никогда не замечала, как сильно шумят деревья - стонут, трещат, свистят, - и начала размышлять о том, как деревья общаются друг с другом, а возможно, и с людьми. По ее словам, глубоко в нашей ДНК хранится память о том времени, когда мы были не отделены от природы, а являлись ее частью, хотя с тех пор и утратили способность воспринимать нечеловеческие формы общения.

Насколько я мог судить, аудитория была восприимчива к этим идеям. Мероприятие проходило в местном центре искусств в моем районе, недалеко от университета, и в толпе собрались ученые, писатели и просто любопытные люди, многие из которых кивали в знак согласия, когда эта женщина произносила такие слова, как "трансперсональная экология" и "экологическое сознание". Это было в восточной части города, давнем анклаве хиппи, и некоторые из присутствующих были достаточно взрослыми, чтобы помнить книгу 1973 года "Тайная жизнь растений", шарлатанский научно-популярный труд, в котором утверждалось, что растения могут думать, испытывать эмоции и читать мысли людей.

Несмотря на такое неудачное начало, в последнее время разумные способности растений вновь стали легитимной областью исследований, на этот раз под названием "нейробиология растений". Многие ученые возражают против самого термина - у растений нет нейронов или мозга, но его сторонники настаивают на метафоричности формулировки. Опираясь на общую концепцию кибернетики, нейробиологи растений представляют себе деревья и цветы как устройства, обрабатывающие информацию, способные к познанию, вычислениям, обучению и памяти - по крайней мере, если вы готовы рассматривать самые широкие определения этих терминов.

На самом деле большая часть современных исследований интеллекта растений опирается на распределенные вычисления и науку о сетях. У людей мозг считается своего рода центром управления всем телом, но у растений и других существ, не имеющих нервной системы, интеллект распределен по всей системе. Как отметила автор книги "Сознание деревьев", это проявляется в системах лесной коммуникации. Она объяснила, что деревья связаны друг с другом запутанными подземными сетями корней и грибов и способны посылать по этим каналам химические вещества, чтобы общаться друг с другом. С помощью этой сети они предупреждают о нападении насекомых и других угрозах, а также распределяют ресурсы, такие как углерод, азот и вода, между деревьями, которые в них больше всего нуждаются. Эта подземная система настолько похожа на Интернет - она децентрализована, повторяется, дублируется, - что экологи прозвали ее "древесной паутиной". Именно это распределение интеллекта - отсутствие центрального управляющего мозга - делает леса такими эффективными и устойчивыми. Как однажды заметил Майкл Поллан, говоря о деревьях, "их безмозглость оказывается их силой".

В этот момент женщина, которая держала пчел, вклинилась в разговор и сказала, что именно так работает интеллект роя. Организовавшись в улей, пчелы способны на удивительно разумное коллективное поведение, выходящее за рамки их индивидуальных действий. В рое нет лидера, нет центрального узла, и все же пчелы каким-то образом способны работать вместе так, что система в целом способна к "самоорганизации". Например, когда осенью температура начинает падать, пчелы в центре улья слетаются ближе друг к другу, чтобы создать ядро тепла, которое регулирует температуру в улье. Отдельные пчелы действуют неосознанно, но вся система в целом кажется внешнему наблюдателю удивительно разумной и продуманной.

Быстро выяснилось, что все мы говорим об одном и том же - эмерджентности: идее о том, что в сложных адаптивных системах могут спонтанно появляться новые структурные свойства и паттерны, которых нет в отдельных ее частях. Эта идея захватила воображение некоторых секторов искусственного интеллекта, поскольку она предполагала, что новые модели поведения или способности могут появляться как бы сами по себе, без разработки, и развиваться таким образом, что удивляют даже разработчика. Некоторые модели обработки естественного языка, например, спонтанно научились переводить языки и выполнять базовые арифметические действия, несмотря на то что не были запрограммированы для этих целей.

Так получилось, что я подготовился к разговору об эмерджентности в ИИ. Я читал из эссе о "воплощенном интеллекте", теории робототехники, разработанной в Массачусетском технологическом институте в 1990-х годах, когда Родни Брукс руководил Лабораторией медиа. До появления Брукса большинство форм искусственного интеллекта создавались как огромные развоплощенные мозги, поскольку ученые считали, что тело не играет никакой роли в человеческом познании. В результате эти машины преуспевали в самых абстрактных формах интеллекта - вычислениях, шахматах - но терпели поражение, когда дело доходило до тех видов деятельности, которые дети находят легкими: речь и зрение, различение чашки и карандаша. Когда машинам дали тела и научили их взаимодействовать с окружающей средой, они делали это мучительно медленно и неуклюже, поскольку были вынуждены постоянно соотносить каждую новую встречу со своей внутренней моделью мира.

Откровением Брукса стало то, что именно централизованная обработка данных - так сказать, "мозги" компьютеров - тормозила их работу. Наблюдая за тем, как один из этих роботов неуклюже перемещается по комнате, он понял, что таракан мог бы выполнить ту же задачу с большей скоростью и ловкостью, несмотря на то что ему требовалась меньшая вычислительная мощность. Брукс начал создавать машины по образцу насекомых. Он использовал совершенно новую систему вычислений, которую назвал "архитектурой субсуммирования", - форму распределенного интеллекта, подобную той, что существует в пчелиных ульях и лесах. Вместо центрального процессора его машины были оснащены несколькими различными модулями, каждый из которых имел свои собственные датчики, камеры и исполнительные механизмы и минимально взаимодействовал с остальными. Вместо того чтобы быть заранее запрограммированными на целостную картину мира, они учились на лету, напрямую взаимодействуя с окружающей средой. Один из них, Герберт, научился бродить по лаборатории и воровать пустые банки из-под газировки из чужих офисов. Другой, Чингиз, смог ориентироваться на пересеченной местности без какой-либо памяти или внутренней карты. Брукс посчитал, что эти успехи означают, что для интеллекта не нужен единый, знающий субъект. Он был убежден, что эти простые способности роботов будут развиваться, пока не сформируется нечто, очень похожее на человеческий интеллект. "Мышление и сознание не нужно будет программировать", - писал он. "Они появятся сами".

На протяжении всего моего выступления аудитория казалась внимательной и заинтересованной. Но когда мы перешли к вопросам и ответам, стало ясно, что слушатели с гораздо большим энтузиазмом относятся к эмерджентности в биологических системах, чем к перспективам эмерджентного ИИ. Одна женщина, профессор ботаники, вслух размышляла о том, как странно, что мы считаем природу инертной, в то время как она так часто проявляет себя в этих сложных системах. Разве "самоорганизация" не является своего рода агентством и интеллектом? Другой слушатель отметил, что преобладание самоорганизующихся эмерджентных систем наводит на мысль, что на базовом уровне реальности существует некий числовой порядок - золотое сечение или божественное уравнение, - который проявляется в многочисленных закономерностях природы: в стадах, стаях и школах рыб, в кристаллах льда и фрактальной организации снежинок. Мы все были частью одной сети. Многие комментарии перекликались с предпосылками глубокой экологии и объектно-ориентированной онтологии: идеей о том, что пора наконец отказаться от современного рационализма и его привилегированного положения человеческого субъекта; что человеческая исключительность - это своего рода раковая опухоль, которая привела к нашему нынешнему экологическому кризису. Время от времени я вступал в дискуссию, чтобы прокомментировать, как эти же идеи применимы к машинному интеллекту, но каждый раз мне казалось, что я впустил в комнату холодный сквозняк, развеявший кумбайю. Когда я упомянул, что интернет, пробки и фондовый рынок также можно считать формами распределенного интеллекта, меня встретила комната, полная пустых взглядов.