Чтение онлайн

Оглядываясь назад, странно, что я не заметил резонанса между этими идеями и обещаниями христианской эсхатологии - по крайней мере, поначалу. Подобно библейским пророкам, Курцвейл верил, что мертвые воскреснут, что земля преобразится, что люди станут бессмертными. Он тоже представлял себе историю как единую телеологическую драму, движущуюся к точке окончательного искупления. Но все, что я читал о трансгуманизме, утверждало, что это движение - форма рационального гуманизма, уходящая корнями в наследие философии Просвещения. Философ-трансгуманист Ник Бостром в своей истории этой субкультуры утверждает, что, несмотря на некоторое поверхностное сходство с религиозной мыслью, трансгуманизм отличается стремлением подходить к экзистенциальным вопросам "трезво, бескорыстно, используя критический разум и наилучшие доступные научные данные". Цель трансгуманизма, пишет он, - "думать о "вопросах большой перспективы", не прибегая к выдаче желаемого за действительное или мистике".

Иными словами, это были не бредовые пророческие видения, а эмпирические факты, основанные на материальных, наблюдаемых реалиях. Закон Мура гласил, что вычислительная мощность компьютеров удваивается каждые два года, а это значит, что технологии развиваются по экспоненте. Тридцать лет назад компьютерный чип содержал 3 500 транзисторов. Сегодня их миллиарды. К 2045 году вычислительные технологии будут интегрированы в наши тела, а дуга прогресса превратится в вертикальную линию.

–

Воскресение в иудео-христианской теологии - это пример того, что происходит, когда метафора воспринимается слишком буквально. На протяжении первых веков существования иудаизма не существовало концепции загробной жизни: праведники и злодеи спускались в Шеол, теневой подземный мир, из которого никто не возвращался. Во времена вавилонского изгнания, после того как Иерусалим был разрушен, а еврейская элита жила на чужбине, пророки часто использовали образы возрождения и восстающих трупов, чтобы драматизировать восстановление еврейской родины. Один из самых известных примеров такой метафоры содержится в Книге пророка Иезекииля. Пророк рассказывает о видении, в котором он приближается к долине, полной скелетов, которые чудесным образом оживают. Сухие кости собираются в человеческие формы, а затем начинают обрастать новой плотью. Читатели той эпохи понимали, что это фигура речи. Образы восставших мертвецов символизировали будущее восстановление Израиля и возвращение в Землю обетованную.

Однако примерно в третьем веке до нашей эры эти пророческие отрывки стали читать по-другому - не как литературные приемы, а как обещание, что мертвые будут буквально возвращены к жизни. Как отмечает богослов Н. Т. Райт, этот сдвиг произошел в период сильных гонений при Антиохе, правителе, который объявил иудейские ритуалы вне закона и карал смертью тех, кто восставал. Травма гонений вдохновила новые пророческие фантазии, в которых Бог оживлял умерших мучеников и возвращал им тела, подвергшиеся столь безжалостным мучениям. Книга пророка Даниила, написанная в этот период, является одним из первых библейских отрывков, в котором утверждается буквальное телесное воскресение: "Многие из спящих в прахе земном пробудятся, одни для жизни вечной, а другие на позор и вечное презрение". К началу раввинистического периода видение Иезекииля о сухих костях было истолковано как пророчество о воскресении мертвых - массовом эсхатологическом событии, которое произойдет коллективно, в будущем, со всем народом Израиля.

К моменту распятия Христа это направление апокалиптического мышления было настолько распространено, что ученики говорили о его воскресении как о "первых плодах" эпохи бессмертия. Для христиан первого века воскресение уже началось. Это событие было не просто возвращением мертвых к жизни; это был момент радикального преображения - мгновение, когда все еще живущие превратятся в новые существа. Апостол Павел описывает воскресение как момент, когда Бог "преобразит наши ничтожные тела так, что они будут подобны славному телу Его". 1 Варух, апокалиптический текст, написанный несколькими десятилетиями позже, представляет себе, что эти новые тела будут податливы к желаниям каждого человека: "И они будут изменяться во всякую форму, какую пожелают, от красоты до прелести и от света до блеска славы". Августин верил, что преображение повлечет за собой интеллектуальное расширение. В "Городе Божьем" он рассуждает о том, что воскресшим людям будет доступно "универсальное знание": "Подумайте, насколько великим, насколько прекрасным, насколько определенным, насколько безошибочным, насколько легко приобретаемым будет тогда это знание". Согласно пророчествам, сама Земля будет "воскрешена", возвращена к своему эдемскому совершенству. Проклятия грехопадения, включая смерть и вырождение, будут сняты, и людям будет позволено вкушать от дерева жизни, дарующего бессмертие.

Эта вера в имманентную трансформацию невероятным образом сохранялась век за веком. Трудно переоценить тот след, который она оставила в западной культуре. На протяжении веков считалось, что мертвые тела должны быть похоронены в одном месте, ногами на восток, чтобы они могли подняться и поприветствовать Бога в день воскресения. Вплоть до начала XIX века в Англии было запрещено расчленять трупы, даже в научных целях, поскольку многие христиане были убеждены, что для воскрешения необходимо неповрежденное тело. Единственными трупами, которые можно было расчленять, были трупы осужденных убийц (предположительно потому, что они все равно попадали в ад).

В последней книге "Божественной комедии", "Парадизо", Данте драматизирует Воскресение, представляя, каково это - получить прославленное тело. Завершив путешествие по Раю и вознесясь в небесные сферы, он описывает процесс преображения своей человеческой плоти. Не прибегая к языку библейских пророчеств, Данте стремится подчеркнуть необычность трансформации - метаморфозы его тела не похожи ни на что, что когда-либо испытывал человек. В итоге он вынужден придумать совершенно новое слово - transumanar, что означает примерно "за пределами человеческого". Когда Генри Фрэнсис Кэри перевел книгу на английский язык в 1814 году, он перевел ее как "трансчеловек": "Слова не могут рассказать об этой трансчеловеческой перемене". Это был первый случай появления этого слова в английском языке.

–

Что значит верить в трансцендентность и вечную жизнь, а потом перестать верить в эти обещания, быть убежденным в том, что человеческая форма обладает бессмертной душой, а потом понять, что ничего подобного не существует? Я говорю о нас как о постхристианской культуре, но также и из личного опыта. Когда я вспоминаю свои ранние годы безверия, то больше всего мне вспоминается не поддающееся описанию чувство ужаса - тревога, которая чаще всего выражалась на ландшафте моего тела. Я всегда был убежден, что со мной что-то не так: что у меня отказывают глаза, что у меня повреждена печень. Мое тело стало чужим для меня, и впервые в жизни я поддался дуалистическому мышлению. Не помогло и то, что я работала официанткой в коктейль-баре - должность, которая привилегирует сексуальную телесность и требует определенной степени отрешенности. На время смены я заставляла свой разум исчезнуть и становилась чистой физикой в движении: Я была не более чем рукой, которая поднимала подносы с напитками над головой, ногами, которые несли ведра со льдом из подвала, шеей, руками и талией, которых постоянно касались руки мужчин-покровителей. Женщины, с которыми я работала, часто укоряли меня за то, что я не была более бдительной. Не позволяй им так к себе прикасаться, говорили они. Имейте хоть немного самоуважения. Но я больше не воспринимала себя как синоним своего тела. Никто не мог добраться до моего истинного "я" - моего разума, - который находился в другом месте. Мое истинное "я" - это мозг, который каждое утро поглощал книги в постели с такой глубиной, что я часто забывал поесть. И все же это "настоящее" "я" было таким эфемерным. Оно существовало в полной изоляции, без свидетелей, и, казалось, менялось от дня к дню. Моя жизненная философия менялась с каждой прочитанной книгой, и эти преходящие убеждения редко находили выражение в моих действиях в мире.

В течение всего времени, пока книга Курцвейла находилась в моем распоряжении, я повсюду носил ее с собой, на дне рюкзака. Не будет преувеличением сказать, что я стал наделять саму книгу с ее странной переливающейся обложкой тотемической силой. Она казалась мне тайным Евангелием, одним из тех древних текстов, посвященных герметическим тайнам, от чтения которых нас отговаривали, когда мы изучали теологию. Оглядываясь назад, можно сказать, что больше всего меня привлекало не обещание сверхспособностей и даже не возможность бессмертия. Это была идея о том, что моя внутренняя жизнь каким-то образом реальна - что чисто субъективный опыт, который я когда-то считал своей душой, был не какой-то призрачной иллюзией, а процессом, содержащим существенную и несводимую к реальности идентичность.

Трансгуманисты не верят в душу, но они придерживаются концепции, которая не так уж и похожа. Курцвейл называет себя "паттернистом". Он считает, что сознание - это информационный паттерн, биологическая конфигурация энергии и материи, которая сохраняется с течением времени. Оно находится не в аппаратной части нашего мозга - клетках, атомах и нейронах, которые постоянно меняются, - а в вычислительных схемах, составляющих наши сенсорные системы, систему внимания и память, которые вместе образуют тот отличительный алгоритм, который мы считаем своей личностью. Это, по сути, функционалистское объяснение разума - популярное мнение о том, что сознание находится не в физическом материале мозга, а в его организации и причинно-следственных связях, - хотя Курцвейл предпочитает более органическую метафору. "Я скорее похож на узор, который вода создает в потоке, проносясь мимо камней на своем пути", - пишет он в книге "Век духовных машин". "Фактические молекулы воды меняются каждую миллисекунду, но узор сохраняется часами и даже годами".

Метафора не была оригинальной. В своей книге 1954 года "Использование человека человеком" Норберт Винер, дедушка кибернетики, писал, что "мы - всего лишь водовороты в реке с вечно текущей водой. Мы не вещи, которые остаются, а модели, которые увековечивают себя". Винер, скорее всего, ссылался на досократовского философа Гераклита, который заметил, что невозможно дважды войти в одну и ту же реку. Как и Гераклит, Винер подчеркивал преходящий характер идентичности, тот факт, что природа состоит из текучих паттернов, которые постоянно меняются. Но для Курцвейла паттернизм был именно тем, что делало возможной самую решительную форму постоянства: бессмертие. Ведь паттерн, по сути, является вычислительным, а значит, его можно, по крайней мере теоретически, перенести на компьютер.