Чтение онлайн

«Вот как вышло, — размышлял он с пронзительным сожалением, — птица-счастье кружилась рядом без всякого моего стремления, без всякой прикормки садилась на ладонь… А сейчас, когда я борюсь за эту птицу последними зубами, подзываю ласковым свистом, корм, какой есть, сыплю и даже ставлю силки — тщетно!»

Тёплый вечерний ветер заколыхал детские колготки и рубашечки, что в большом количестве сушились на веревках. Фалолеев словно очнулся, отбросил окурок и стал рассматривать бельё — помимо ребячьего промелькнули явно женские вещи и ничего взрослого мужского. «Ребёнок есть, а мужем, похоже, не пахнет», — определил он и, направляясь назад, специально заглянул за шкаф — как оказалось, в детскую половину. Там, в деревянной кроватке, спало самое верное доказательство его предположений. Раскинувшийся на спине мальчик — румяный, курчавенький — вызвал у Фалолеева волну умиления и какого-то радостного облегчения.

«Ребёнок — не страшно, — с азартом охотника, почти подобравшегося к дичи, стал размышлять он. — Даже наоборот! Для счастья своего и трёх детей усыновлю! Любая женщина это оценит! Главное — что с мужиком?»

Фалолеев тихонько продолжил любопытствовать насчёт конкурента, и его взору открылось странное дело — ничего такого, что свидетельствовало бы о проживании мужчины, и ничего, что опровергало бы это: ножи остры, ножки у стульев не болтаются, дверь на балкон прилегает с толком, краны не текут, а обуви мужской в прихожке нет, в шкафу мужского ничего. Тем более не пахло Андреем, которого упомянул Григорьев, — торговцы водкой так бедно не живут.

Всё же тайным осмотром Фалолеев был больше доволен, нежели удручён, доволен, что и давние, томительные предчувствия его не обманули, — он всё-таки был любим! О-о! Это уже полдела! Теперь он сделает всё, чтобы обрести здесь верную подругу и надёжное пристанище. Покаяние, клятвы, обещания и заверения — всё пойдёт в ход, всё до последнего вздоха, до последней слезинки, до самого убедительного жеста! Это его верный шанс и, увы, — финишный!

Рита мыла глаза долго, поскольку никак не могла справиться с рыданиями. Потрясение от нового жутчайшего образа объекта её давней любви не проходило, ей уже до слёз было жалко обоих, и себя в том числе, в порывах сожаления ей привиделось совсем другое настоящее, которое могло случиться, если бы Гена откликнулся тогда на её любовь. Наверняка бы в его жизни не было этих страшных тупиков, он был бы красив и молод… а её ребенка держал бы за руку не «выходной» папа, а полноценный отец… и она… как гордо и счастливо цвела бы она сама…

Наконец, с покрасневшими, но сухими глазами Рита вышла из ванной, вновь разогрела чайник и, боясь неподвижно сидеть напротив ужасного гостя, принялась ходить по кухне, хватаясь за нужное и ненужное. О своей печали она больше не говорила, закончила приятным: теперь она мать — счастливая и всем довольная.

На прямой вопрос о муже, отвела в сторону глаза:

— Главное, у меня сынишка!

И в подтверждение слов проснулся сынок Егорушка и, приходя в себя ото сна, заворочался в кроватке, залопотал что-то неразборчивое, а затем, похрипывая сухим горлышком, тревожно позвал маму. Рита кинулась к чаду, и Фалолеев было сунулся следом, как вдруг увидел в её глазах жуткий испуг: обликом своим он нагонит дорогому Егорушке небывалого страху!

И это правда! От его вида не то что дитя спросонок, взрослый в полном здравии за секунду окочурится! Фалолееву захотелось выбить кулаком дверь или садануть по чему-нибудь крепкому — выплеснуть крайнее отчаяние, и, к осмысленному ужасу его, отчаяние не временное, не нахлынувшее, а безутешное, непреходящее…

Он исполнил её желание оставить квартиру немедленно.

Покидая в смятении и унижении дом, у него едва-едва хватило выдержки и ума понять — виновных за его унижение тут нет. Эта мысль не принесла облегчения, но как единственное спасение от душевной отчаянной бездны, в которую ринулось всё его естество, он, словно икону, мысленно держал перед взором своим Ритино лицо. Именно при том выражении, что десяток минут назад излучало к нему глубокое сердечное сострадание… Он хотел уже сейчас, немедленно запечатлеть его для себя самым близким, единственно родным ликом, он с дикою жаждою рвался наконец-то сокрушить внутри себя громадную плотину, сдерживающую его накопленные и невостребованные чувства мужчины к женщине. И захлестнуть ими не мираж, не мысленное изваяние, а живую, телесную Риту.

Сколько времени он воссоздавал её в памяти, пытался соткать её такой, какой она должна была стать семь лет спустя! И вот он увидел её! Преображение того далёкого девичьего образа, с горем пополам вынесенного из прошлого, в облик сегодняшний, его не разочаровало: пусть на лице Риты никак не прибавилось красоты в его прежнем, юношеском понимании, он, уже напрочь избавленный от непомерных запросов, открыл в ней несомненную привлекательность другого рода — привлекательность хранительницы домашнего очага, привлекательность любящей матери, привлекательность надёжной женщины.

И теперь Фалолеев торопился напитать себя новым открытием, изо всех сил продлевал он воображаемое присутствие Риты, представлял её глаза — печальные, глубокие, в которых откровенно блестели хрустальные слезинки; без всякой фальши восторгался складками на её красивом лбу, даже не подозревая, что именно от его прихода эти складки прочертили смуглую женскую кожу. Он, в полную противоположность себе молодому, теперь умилялся её скруглённому носу и находил, что на поправившемся лице он и вовсе смотрится симпатично.

Фалолеев взмолил Бога, чтобы тот позволил и ему прорасти своей, пусть страшной внешне натурой в Ритином сердце.

Прорасти как прежде — самым дорогим человеком, единственным, ненаглядным, и тогда ничто не помешает соединиться им в обоюдном счастье!

От нахлынувших чувств он в конце концов впал в эйфорию, словно на голодный желудок залпом выпил водки, он уже не бодрил себя мечтами и предположениями, а пребывал в уверенности, что Ритина девичья любовь никуда не делась, что любовь эта выползет из своего тайного гнезда, наберётся сил и одним махом преодолеет пропасть в семь дурацких лет!

Когда Фалолеев ложился спать на раскладушку (однополчанин приютил его на кухне), эйфория улетучилась. Улетучилась сама по себе, поскольку не способна держать человека в сладостных объятиях вечно, улетучилась, потому что он увидел в зеркале своё пергаментное покорёженное лицо, потому что вдруг ясно представил страшную проблему — как ему устраиваться на работу, как добывать хлеб насущный?.. А ещё вспомнил, что на свете есть Ритин сын Егорка, и с какой стороны подбирать ключик к нему?

Он долго не засыпал, поскольку самые разные мысли вдруг повыскакивали откуда только можно и принялись жестоко терзать его. Они то сжимали его сердце безысходностью, ощущением провала всех его планов, то вдохновляли на решительную битву за своё счастье, то предрекали ему конец всего и вся, то наполняли радужными посулами и оптимизмом.

Он, раздираемый двумя крайностями бытия — надеждой и обречённостью, жизнерадостным светом и зловещей могилой, заплакал, утыкая израненное лицо в подушку. Он хрипел от рыданий громче, чем ему думалось, не отдавая себе отчёта, он по мценской привычке стучал худым кулаком в стену и из последних сил бодрил себя — он сделает всё, чтобы его сердце обрело возле Риты долгожданный приют.

Следующим вечером, вводя в немалое изумление жильцов Ритиного подъезда, Фалолеев толкался у заветной двери с букетом увядающих чайных роз. Рита, сама того не подозревая, заставила его прилично подождать: после работы она заехала к матери за Егоркой, а потом обошла парочку продуктовых магазинов. На предпоследний этаж она поднималась усталая, с тяжёлой сумкой. Егорка, одетый в синюю клетчатую рубашку и просторные хлопчатобумажные шортики, ступеньки преодолевал с задором и бодростью — упирался в коленки крохотными ладошками и этим помогал себе распрямляться.

Мальчонка даже не оглядывался на мать, потому как хотел без передыху добежать до двери, стукнуть по ней кулачком и радостно закричать: «Мама, я первый!» Так непременно и случилось бы, потому что Егорка оставил Риту далеко позади. Он выскочил на лестничную площадку и уже замахнулся ручонкой, чтобы лупануть по гулкому железу, как вдруг обнаружил перед собой высокую мужскую фигуру.

Это был Фалолеев. В шустром мальчугане Фалолеев тотчас угадал Ритиного сына и искренне всполошился за впечатление ребёнка: какого монстра разглядит в нём трёхлетний малыш, вот так сразу, без подготовки обозрев страшное лицо его?! Недаром он полночи ломал себе мозги — через что преодолеть страх ребёнка при знакомстве? Каким манёвром отвлечь его внимание и чем иным вызвать интерес? Ибо без сближения с мальчиком о самой Рите и мечтать было крайне глупо.