Чтение онлайн

— Какое мне до того дело?! Ты ведь слышал его речь, Цицерон! Ты кивал вместе со всеми, и никто из вас не посмел высказаться.

— Ты тоже промолчал, — напомнил Цицерон.

— А что проку от меня одного? — бросил Светоний.

— Видимо, все рассуждали, как ты.

— Но мы же нужны ему, чтобы править, — продолжал Светоний. — Или Цезарь думает, колонии сами собой управляют? Он хоть одним словом поблагодарил нас за ту работу, которую мы проделали, пока его не было? Я не слыхал, а ты?

Оратор начал злиться: Светоний расхныкался, словно ребенок.

— Мы ему не нужны! — резко возразил Цицерон. — Неужели не понятно? Войска преданы ему лично, ему принадлежит полная власть. А мы — только воспоминание о старом Риме, мы — гаснущие угли, поддерживающие друг друга собственным дыханием. Все великие мужи ныне мертвы.

Тем временем снаружи донеслись последние, самые трогательные слова песни, тут же сменившиеся радостными воплями.

— И что нам делать? — поинтересовался Светоний.

Голос у него был жалобный, и Цицерон поморщился. Он долго не отвечал.

— Мы придумаем, как привлечь к нам Цезаря, — промолвил он наконец. — Сегодня народ его любит, завтра тоже, а потом? Люди потратят деньги, которые он роздал, а одними красивыми обещаниями брюхо не набьешь. Быть может, тогда римляне вспомнят о нас.

Цицерон говорил и водил подошвой по натертому полу. Сенатора злила явная слабость собеседника, и мысль заработала быстрее.

— Кто же будет принимать для него законы, воздавать ему почести? Уметь кричать на Форуме — еще не все. Цезарь вот так запросто отшвырнул то, что накоплено веками. А ведь обратный процесс может ударить по нему, и с немалой силой.

— Значит, таково твое решение? — спросил Светоний. Насмешка в его тоне привела Цицерона в ярость, однако Светоний продолжил: — Собираешься противостоять Цезарю, принимая нужные ему законы? Вознося хвалу?

Цицерон с усилием взял себя в руки. У него совсем мало союзников, нельзя пренебрегать даже таким, как Светоний.

— Если мы станем ему перечить, он и нас отшвырнет. И через несколько часов в зал заседаний войдут другие сенаторы, более покладистые. Чего мы так добьемся? — Цицерон вытер с лица пот. — Цезарь может обойтись без нас, однако мы ни в коем случае не должны позволить ему это понять. Сейчас ему в голову не приходит мысль, что можно взять и распустить сенат, но скоро он задумается… Так не станем же форсировать события. Мы идем по опасному пути, и все же, пока мы едины, есть надежда.

— Ты просто его боишься, — сказал Светоний.

— И тебе не помешало бы, — посоветовал Цицерон.

Юлий сидел у фонтана в саду, принадлежавшем когда-то Марию, и потирал пальцами большую золотую монету. Брут, наслаждаясь тишиной и покоем, поедал куриную ножку. Уже возобновились ежедневные заседания сената, но никаких срочных дел не было. В Риме стояла жара не по сезону — лето давно кончилось. Через месяц начнется весна, а сейчас короткие дни должны быть сырыми и холодными. Однако город задыхался от жары и спертого воздуха, даже Тибр пересох. Пока солнце поджаривало Рим, Юлий и Брут ели и отсыпались. Вечерняя прохлада прогонит истому, а днем им хотелось просто посидеть на солнышке, погрузившись в собственные мысли.

Брут протянул руку за монетой, которую изучал Юлий, и, получив ее, иронически хмыкнул.

— Ты тут более худощавый, — заметил он, разглядывая ауреус на солнце, — и волос, я смотрю, побольше.

Юлий невольно прикоснулся к макушке, а Брут бросил ему монету.

— Удивительно, — сказал Юлий, — этот ауреус пройдет тысячи миль и руки неведомых людей. Может быть, когда меня давным-давно не будет в живых, кто-то отдаст мое изображение в обмен на седло или плуг.

Брут поднял бровь:

— Вся ценность, конечно, в твоем изображении, а не в золоте.

Юлий улыбнулся:

— Я понимаю, но мне забавно думать, что мужчины и женщины, которых я никогда не узнаю — и которые в жизни не видели Рима, — носят в кошельках мое лицо. Надеюсь, они хотя бы на него посмотрят, прежде чем купить что-то на эти монеты.

— Слишком многого ты хочешь от людей. Да и всегда хотел, — серьезно заявил Брут. — Они примут от тебя и деньги, и земли, а через год непременно потребуют еще.

Юлий прикрыл рукой уставшие глаза.

— Ты опять о колониях? Я уже слышал от Светония такие речи. Послушать его, мы развращаем римскую бедноту, раздавая людям клочки земли и понемногу денег, чтобы они продержались до первого урожая. Интересно, каким же образом? Восемьдесят тысяч человек получили возможность начать новую жизнь — я использовал свои собственные денежные запасы. И никто не протестовал, кроме моих капризных сенаторов. — Юлий возмущенно фыркнул. — Прошел целый год, Брут, — разве переселенцы вернулись? Ходят и попрошайничают на Форуме? Что-то я не видел. — Юлий сурово нахмурился, словно ждал возражений.

Брут пожал плечами и бросил за спину куриную косточку, угодив прямо в фонтан.

— Лично меня, — заявил он, — никогда не заботили какие-то там крестьяне — пусть хоть перемрут. Кто-то будет голодать, кто-то проиграет все деньги. Других ограбят. Ну, пусть тысяча человек кое-как протянет, занимаясь непривычным им трудом. Так или иначе, в Риме стало меньше нищих, и то хорошо. Тут я с тобой спорить не стану.

— Светоний заявил, что решение «смелое, но безрассудное», — можно подумать, речь шла о ребяческой затее.

— Останавливать тебя никто не стал, — заметил Брут.

— Еще бы они посмели! — бросил Юлий. — В нашем сенате умные головы можно счесть по пальцам на руке. Остальные — лишь угодливые недоумки; их тщеславие заслоняет им все остальное.

Брут пристально рассматривал человека, которого знал так много лет.

— А чего ты ждал? Ведь именно такой сенат тебе и нужен. Они понаставили по городу твоих статуй и все время выдумывают для тебя новые почести, лишь бы удостоиться твоего благодарного кивка. Ты ждешь от этих людей бурных дебатов, а меж тем достаточно сенатору сказать одно неверное слово, и твои стражники выставят его за дверь. Ты сам сделал их такими, Юлий.

Брут опять протянул руку, взял монету и прочел надпись на ней:

— «Пожизненный диктатор» — вот кем они тебя выбрали, а теперь придумывают новые слова, всячески прославляя твое имя. Тебе это не надоело?

Юлий вздохнул и на миг опустил веки.

— Но я заслужил все, что они делают и говорят, — просто сказал он. Когда Юлий открыл глаза, Брут не смог вынести его холодного взгляда.

— А разве нет? — настойчиво продолжал Юлий. — Скажи мне, в чем я просчитался с тех пор, как вернулся? Разве я не выполнил свои обещания? Спроси у легионеров Десятого или Четвертого, которым раньше командовал, — солдаты в моих поступках не видят ничего дурного.