Чтение онлайн

С возвращением Юлия все изменилось. Суды работали по-прежнему, но какой же глупец принесет в суд жалобу на кого-то из приближенных Цезаря? Пошатнулась сама основа закона, и Марк Антоний испытывал досаду. Он провел много вечеров в разговорах с Цицероном, причем собеседники никогда не забывали отсылать слуг. У Юлия в городе полно шпионов, и тот, кто хоть немного дорожит жизнью, не станет высказываться против диктатора, пусть даже в узком кругу.

Марк Антоний поднимался по холму, погруженный в раздумья. Этот год был очень длинным, длиннее, чем любой другой год в истории Рима. Согласно декрету Юлия, он продлится 445 дней. Новый календарь вверг Рим в пучину хаоса. Казалось, лето, наступившее не ко времени, — еще одно следствие неразберихи, словно сами времена года забыли, где чей черед.

Марк Антоний с улыбкой припомнил жалобы Цицерона, что звезды с планетами должны, видите ли, подчиняться приказу Цезаря.

В старые времена в Рим пригласили бы астрономов со всех концов земли, и они изучили бы записи, привезенные Юлием из Египта. А теперь сенаторы, стараясь угодить диктатору, наперебой спешили одобрить новый календарь.

Дойдя до ворот бывшего дома Мария, Марк Антоний вздохнул. Полководец, которого он помнил по сражениям в Галлии, от души посмеялся бы над хворью, поразившей благородный сенат. Тот Юлий позволил бы им сохранить достоинство, хотя бы из уважения к обычаям.

Марк Антоний сделал глубокий вдох и помассировал пальцами переносицу. Он все еще ждал, что вернется прежний Юлий. Конечно, Цезарь заходит слишком далеко, но сейчас он опьянен победой в гражданской войне и рождением сына. После суровой военной жизни диктатор погрузился в сплошные празднества Рима, где его чествуют как бога, и это вскружило ему голову. Марк Антоний помнил, как Юлий вел себя в Галлии, когда там кипела война, и надеялся, что скоро все станет на свои места.

Юлий ждал в доме, и Марк Антоний прошел через сад. Ликторов он оставил на улице — не вести же вооруженных людей к диктатору Рима.

Цезарь заключил гостя в объятия и, несмотря на его протесты, потребовал принести угощение и прохладные напитки. Марк Антоний заметил, что хозяин возбужден: рука, которой он поднял чашу с вином, слегка дрожала.

— Для моего последнего триумфа почти все готово, — сказал Юлий, усадив друга. — У меня к тебе просьба.

Брут лежал на животе и постанывал, а сильные руки разминали его мышцы и старые рубцы. Вечер был тихий и прохладный; в доме Сервилии по-прежнему трудились самые лучшие девушки. Брут привык приходить и уходить, когда ему вздумается, и красавицы хорошо изучили его настроения. Девушка, которая растирала ему спину, с той минуты как Брут разделся и вытянулся, свесив руки, на длинной скамье, не произнесла ни одного слова. В неторопливом скольжении пальцев Брут почувствовал некий намек, но не спешил отозваться. Он пребывал в таком гневе и отчаянии, что заученные ласки девушки не принесли бы ему облегчения.

Услышав в комнате легкие шаги, Брут открыл глаза. Это пришла Сервилия. При виде обнаженного сына она насмешливо улыбнулась и распорядилась:

— Спасибо, Талия, можешь идти.

Брут недовольно нахмурился. Девушка упорхнула, а он поднялся и сел на скамье, не испытывая никакого смущения. Мать ждала, пока за Талией закроется дверь, и Брут удивленно поднял брови. Сервилия не хуже других могла угадывать настроение сына и, когда он у нее появлялся, лишний раз не беспокоила. Ее неожиданный приход предвещал что-то особенное.

Теперь Сервилия перестала краситься, и волосы у нее стали белыми как снег. Она уже не распускала их, а стягивала в простой тугой узел. Осанка, привлекавшая во времена молодости мужские взоры, не изменилась, но годы иссушили плоть, и Сервилия стала сухой и костлявой. Брут все же любил мать — за ее гордость и умение сохранить независимость в этом городе.

Сервилия была на Форуме, когда Юлий показывал римлянам сына. Но вечером перед собственным сыном вела себя с достойным восхищения спокойным равнодушием. И Брут поверил бы, что ее безразличие не напускное, но при упоминании о Цезаре глаза матери вспыхивали, и она прикасалась к огромной жемчужине, которую всегда носила на шее. Взор Сервилии в такие моменты устремлялся в неведомые Бруту дали.

— Оденься, сын. Тебя ждут люди, — сказала Сервилия. Мать подняла смятую тогу и протянула ему. — Ты носишь ее на голое тело? — поинтересовалась она, не давая ему открыть рот.

Брут пожал плечами:

— Если очень жарко. О каких людях ты говорила? Никто не знает, что я здесь.

— Никаких имен, Брут. — Сервилия помогла ему расправить тогу. — Я пригласила их сюда.

Брут с раздражением посмотрел на мать. Затем бросил взгляд на кинжал, лежащий на скамье.

— Я никому не сообщаю, куда я хожу, Сервилия. Эти люди вооружены?

Его мать продолжала поправлять и расправлять складки, пока не привела тогу в полный порядок.

— Тебе не грозит опасность. Я пообещала им, что ты их выслушаешь. Потом они уйдут, и Талия закончит начатое, или же можешь поужинать вместе со мной.

— В чем дело, мать? — спросил Брут, начиная сердиться. — Я не люблю всякие секреты и игры в таинственность.

— Прими их. Выслушай, — сказала она, пропуская его слова мимо ушей. — Вот и все.

Сервилия молча смотрела, как сын прячет кинжал в складках тоги, и затем, отступив на шаг, окинула его пристальным взглядом.

— Ты кажешься сильным, Брут. Возраст принес тебе не только шрамы. Я позову их.

Она вышла, и минуту спустя дверь открылась, чтобы впустить двух сенаторов. Брут их сразу узнал и подозрительно прищурился. Светоний и Кассий тоже выглядели настороженно. Закрыв дверь, они приблизились к Бруту.

— И что за важное дело привело вас в дом моей матери? — осведомился Брут. Он скрестил на груди руки, и его правая рука оказалась рядом с припрятанным кинжалом.

Первым заговорил Кассий:

— А где еще в Риме можно найти уединение?

На шее сенатора вздулись жилы. Он сильнейшим образом волновался, и Бруту было неприятно стоять рядом.

— Я готов вас выслушать, — медленно произнес Брут.

Он указал на скамью и внимательно смотрел, как гости усаживаются. Сам же предпочел остаться на ногах, чтобы в случае чего действовать быстро. Инстинктивно Брут чувствовал, что следует быть осторожным, но виду не подал. Прикосновение к рукояти кинжала немного успокаивало.

— Забудь о наших именах, — сказал Кассий. — На улице темно, и нас никто не видел. Мы вообще сюда не приходили. — Его нервное лицо растянулось в неприятной улыбке.

— Продолжайте, — потребовал Брут, начиная раздражаться. — Я обещал матери уделить вам две минуты. Если больше нечего сказать — уходите.

Сенаторы обменялись взглядами, и Кассий нервно сглотнул. Светоний прокашлялся.

— Кое-кто в городе еще не забыл о республике, — вымолвил он. — Кое-кому не нравится, когда с сенаторами обращаются словно со слугами.

Брут резко вдохнул; он начинал понимать.

— Продолжайте, — подбодрил он гостей.

— Тех, кому дорог Рим, не устраивает, что в руках одного человека сосредоточено так много власти, — продолжил Светоний. По щеке сенатора пробиралась крупная капля пота. — И они не желают, чтобы у нас возникла династия царей, берущая начало от вырождающегося чужеземного рода.