Чтение онлайн

Итак, она возникла в зале — и неудивительно, что вмиг угасли все светские беседы. На Софию устремились десятки потрясенных и восторженных взглядов, как мужских, так и женских. Медея бросила взор на несчастную Эгину, которая еще не понимала, сколь глупо и безвкусно смотрится она в своем полупрозрачном дорогом хитоне, со своими кораллами и самоцветами, со своим салонным макияжем… — она подле Софии что увенчанная бусами глиняная кукла против «Афродиты» Праксителя! Медея перевела взгляд с салонной дивы на ее любовников и с мстительным удовольствием отметила, что низвергнутая дива навряд ли сможет затащить кого-нибудь из них в свою постель.

Немая сцена длилась более минуты — для кого миг красоты, а для кого и час великой муки! А затем, когда первое потрясение прошло, все гости, не сговариваясь, воздели руки над головой, сложили их ладонями — и устроили Софии бурную овацию; так аморийцы делают всегда, когда им не хватает слов для одобрения. София чуть наклонила голову в знак благодарности, но не как прима императорского театра, а как царица, удовлетворенная сообразительностью подданных. В этот момент Медея поняла со всей определенностью, что юбилей ее на самом деле призван быть великим праздником подруги, которая намерена блистать, царить и покорять, творить легенду… — а остальное сотворит молва. И тут Медее стало горько и обидно, не от того даже, что красотой София превзошла ее, а по иной причине: тридцатилетний юбилей, важный рубеж полной лишений жизни, долгожданный праздник, когда как будто бы сбываются мечты — не более чем фарс, красивый и циничный!

София подошла к Медее и шепнула на ухо:

— Подруга, не горюй. Представь, что завтра скажут в городе. «А знаешь, кто была всех краше после княгини Софии?» — «Кто?» — «Новая гелиопольская царица! На ее празднике все и случилось!».

Медея не стала прятать благодарную улыбку. Немногими словами Софии удалось вернуть ей уверенность в себе и радость торжества. «Гелиопольская царица!», — мысленно повторила она слова Софии. Вот так эпитет! И неспроста он прозвучал: Медея готова была поклясться, что вскоре, если удастся последняя интрига, все будут величать ее, Медею Тамину, «царицей Солнечного Града». Ревность растворилась без следа, и Медея ощутила прилив любви и благодарности к Софии. «Как я могу держать обиду на нее? — пронеслась трепетная мысль. — Она царицу сотворила из нищей провинциалки!». Не удержавшись, Медея поцеловала подругу в щеку и промолвила:

— Вот, видишь, князь Галерий Гонорин явился в одеждах прокуратора, и все спешат его поздравить с должностью архонта.

— Ну что ж, пойду и я поздравлю! — рассмеялась София и направилась к Галерию, для которого этот праздничный вечер был Валтасаров пир…

Начался ужин; красивые рабыни, одетые Гебами, прислуживали гостям, поднося искусно приготовленные яства; юные рабы, каждый в облачении Ганимеда, разливали горячительные напитки. По замыслу Софии, в этот вечер гостям надлежало забыть о том, что за бортами корабля плещутся волны озера Феб и сияет многоцветием огней Темисия, столица Обитаемого Мира; по замыслу Софии, все на этом вечере должно напоминать Гелиополь, Илифию и благодатный океан, что омывает тело «золотой провинции». На столах одно за другим возникали яства из Илифии, которые мы не станем описывать подробно, дабы не возбуждать ревность читателя; скажем лишь, что деликатесное мясо золотистых гиппонгов, встречающихся только в устье реки Маат, соседствовало на столах с гигантскими крабами побережья, плоды манго гелиопольских садов лежали рядом с загадочными ягодами из леса Ганимед, что растет на границе Илифии и Кифереи, сладкие груши из тех же садов спорили сочностью с ароматными яблоками предгорий Киферона. Вина также были исключительно из «золотой провинции»; в них ощущался неповторимый вкус дикого винограда с Плеядовых островов, клюквы и ежевики с южных склонов Атласских гор. Из традиционных яств патрисианского стола были лишь крупнозернистый рис, нежное филе индейки, шашлык из мяса антилопы, плоды киви и ананасовый сок; впрочем, как уверила гостей София, все эти продукты также доставлены из «золотой провинции».

По обычаю, гости ели мало, скорее дегустируя очередное яство или вино, нежели насыщаясь ими; в этом обычае, как полагали аморийцы, состоит важное отличие цивилизованного образа жизни от варварского. Однако индийские мудрецы, относившиеся, согласно аморийской традиции, к варварам, вкушали амброзию и пили нектар не менее благовоспитанно, нежели сыны и дочери Богоизбранного народа, очевидно, стесняясь являть свою варварскую природу столь благородному собранию.

София и Медея восседали за одним столом с князем Галерием и его женой, княгиней Виолой Геллиной. Игра продолжалась: обе подруги излучали доверие и благожелательность, смеялись каждой удачной шутке, в общем, показывали всем и вся, что князь Галерий, как и его отец, был и остается другом юстиновского рода. Предстоящее назначение Галерия архонтом Илифии не обсуждалось, так как выглядело делом решенным.

Лишь однажды произошла заминка, когда князь Галерий, очарованный умом и красотой Медеи, равно как и выявившейся близостью ее к властительной Софии, пригласил Медею в Гелиополь, обещая при этом найти достойное применение ее талантам. София тут же выручила Медею.

— Моя подруга, — вполне серьезно заявила София, — очень привязана ко мне. Но раз вы просите, я думаю, она не станет вам отказывать.

Она приедет в Гелиополь, как только ей для этого представится возможность, и доставит вам, князь, немало неожиданностей!

Виола Геллина с досады прикусила губу, но ее опасения были напрасны, так как смысл слов Софии заключался не в том, о чем она подумала. Медея участвовала в спектакле подруги и постепенно проникалась прелестью игры: безумно приятно ощущать себя кошкой, а их — мышками; особенно приятно то, что они пока не знают, что ты кошка, а они мышки…

Легкий ужин остался позади, наступил черед традиционных представлений. На импровизированную сцену вышли танцовщицы с цимбалами, тамбуринами и флейтами. Это были меднотелые илифийские девушки; наготу их прикрывали полоски золотистого хлопка, струящиеся с головы до пят. Как и все, что называлось аморийской культурой, этот танец вобрал в себя традиции древнего искусства разных народов. В звоне цимбал слышались задорные мотивы Эллады, в мерных ударах тамбуринов — мощь римской державы, в пронзительно-печальном пении флейт — стоны вечных египетских песков, растревоженных жестоким хамсином, «ветром Сета». Танцовщицы убыстряли темп исполнения; их гибкие тела, сначала неподвижные, затем колышущиеся в верхней части, как у индийских мастериц, наконец пришли в движение. Золотые полосы взметались, обнажая медные тела и снова их скрывая. Казалось удивительным, как эти девушки при столь стремительном танце умудрялись удерживать мелодию.

Впрочем, это продолжалось недолго: танцовщицы оставили инструменты, а вместе с инструментами и одеяния свои. В то же мгновение раздались звуки арф, кифар и скрипок — это мужчины в возрасте аккомпанировали своим молодым подругам, которые отныне не пытались играть вакханок; это снова был танец медленный, но и величавый. Не танец даже, а акробатический этюд; тела извивались, принимая порой немыслимые очертания и позы. Вдруг каждая из девушек сложилась в колесо, и эти живые колеса под звуки праздничного гимна покатились прочь из зала. Зрители разразились аплодисментами — как оказалось, преждевременно, потому что «колеса» возвратились, но не одни, а под водительством высокого и стройного юноши в золотом шлеме из солнечных лучей. Стал ясен смысл происходящего — это сам бог солнца Гелиос взъезжает на небосклон на своей волшебной колеснице!

Девушки распрямились на коленях и, обращаясь к играющему бога юноше, запели гимн Гомера:

Внезапно юноша-бог поднялся над землей и завис в воздухе, точно как Гелиос. Люди, незнакомые с наукой, которую посвященные называли «искусством галлюцинаций», вытаращили глаза. Им пришлось удивиться еще больше, когда юноша стал перевоплощаться в пылающий шар. Исчезли из виду очертания его фигуры — над сценой, слепя зрителей, нависало подлинное солнце! А девушки, игравшие роль огненных коней и солнечной колесницы, вдруг вспыхнули в пламени небесного костра, как легкие тростинки. Иные гости вскочили с мест, и крики ужаса вырвались из уст.

Однако ни София, ни Медея, ни остальные завсегдатаи театров и цирков, не проявили ни малейшего волнения; глядя на них, ужаснувшиеся гости успокаивались. Это непросто было — смотреть спокойно, как в нескольких шагах сгорают заживо прекрасные девушки! А ведь они сгорали вправду, извививаясь в огне, терзаемые болью. Но, странное дело, не лопалась их кожа, не горели волосы, и пламенные языки как будто не пытали, а ласкали обнаженные тела.

Пылающий шар начал опускаться. Явилась вспышка, и все исчезло вмиг — и шар, и юноша, который этим шаром был, и девушки. На месте, где только что были они, пламенел костер. В костре пылала птица, точь-точь-в-точькак именинница в убранстве солнечного феникса. Точнее, вначале птица не была заметна, затем в глуби костра словно расцвел цветок, и все увидели эту сказочную птицу, оправляющую могучие орлиные крылья.

Родившийся в огне феникс взмахнул ими, подняв хоровод искр, и под восторженные восклицания собравшихся взмыл в воздух. Он сделал круг под потолком, взмахнул крылами снова, и дождь из маленьких золотых перьев просыпался на гостей, убеждая их в реальности происходящего. Пока ошеломленные гости поднимали и рассматривали золотые перья, сказочная птица пронеслась к широкому окну и, незаметно пройдя сквозь стекло, полетела на закат, вослед волшебной колеснице Гелиоса. Некоторые бросились к окну и проводили птицу взглядом — не сон ли это? — а остальные устроили овацию чудесному зрелищу и его творцам.