Боги выбирают сильных
Шрифт:
— Ты ничего не путаешь? — спросила София.
— Прости. Я понимаю, это горько для тебя… но формально закон не нарушен.
— Ты видела его сегодня?
— Твоего дядю? Нет, расставаясь со мной вчера, он сказал так: «Придете вместе с подругой; полагаю, это случится завтра».
— Он знал, он знал! — с восторгом воскликнула София. — Вот это человек! Он верил в меня, когда никто не верил! Он знал, я не погибну, долечу! И он меня боится, поэтому спешит!
Медея издала длинный вздох, который задел проницательную Софию за живое. Она спросила:
— А ты в меня не веришь?
— Я верю в тебя, — печально отозвалась Медея, — но моему рассудку неподвластно, как можешь дяде преградить дорогу ты. По самым скромным оценкам, за него готовы проголосовать две тысячи плебейских делегатов, а это уже больше половины.
В блистающих очах Софии снова заплясали озорные огоньки.
— Я еду в Квиринал, — объявила она Медее. — Если хочешь, поедем вместе. Новый консул ждет нас; не будем его разочаровывать, а заодно и поглядим в глаза умельцу, который мнит себя победителем Софии Юстины!
Глава сороковая,
в которой подтверждаются слова Плавта: «Amor et melle et felle est fecundissimus» [71]
Патрисианские гвардейцы без звука пропустили в резиденцию первого министра двух молодых женщин в богатых генеральских калазирисах, ярко-красном с тремя звездами у Софии и светло-золотом с двумя звездами у Медеи. Майор, начальник главного караула дворца, по привычке отдал честь Софии и лишь потом, когда она прошла мимо, вспомнил о перемене власти и поспешил сообщить о визите бывшей правительницы куда следует. Впрочем, нигде подруг не останавливали, и они благополучно добрались до приемной первого министра.
71
«Любовь обильна и медом, и желчью» (лат.)
Несмотря на все свое самообладание, София волновалась. Где-то на подсознательном уровне теплилась детская надежда, что все происходящее не более чем розыгрыш и, привычно отворив знакомую дверь, она увидит своего отца за длинным белоснежным «консульским» столом, где и она сидела как-то… не может там сидеть Корнелий Марцеллин!
Он в самом деле не сидел за «консульским» столом. Корнелий Марцеллин стоял посреди огромного кабинета в величественной позе, скрестивши руки на груди, — одним словом, триумфатор… поза эта показалась Софии неестественной, театральной, достойной не виртуоза политической интриги, каким был ее дядя, а мелкого колониального чиновника.
Она надела на лицо заранее заготовленную насмешливо-почтительную маску и произнесла заранее заготовленные слова Цицерона:
— O domus antiqua, heu quam dispari domino dominaris! [72]
— Перемена всегда приятна, — тотчас отозвался Корнелий словами Еврипида и спросил с благодушной улыбкой: — Как вам мой новый калазирис, дражайшая племянница?
Лилейно-перламутровый, расшитый золотом калазирис был великолепен на стройной сухощавой фигуре Марцеллина. На шее сверкала большая бриллиантовая звезда о двенадцати лучах, символ консульского достоинства. Это одеяние удачно гармонировало с черными, как мрак Эреба, волосами Корнелия; зачесанные назад, они обнажали высокий лоб, подо лбом блестели чуть раскосые узкие глаза сероватого отлива и загибался, точно клюв птицы ибис, уникальный корнелиев нос. Невольно София залюбовалась дядей; он в самом деле обладал неким зловещим обаянием, он пугал ее, отталкивал, возмущал, но и восхищал, притягивал, она ощущала мысленную связь с ним, и это странное единение с врагом приятно волновало ее чувства…
72
«О древний дом, какая перемена хозяина!» (лат.)
Она не могла ненавидеть этого человека.
София смотрела на Корнелия и пыталась разгадать его настроение.
«Он, безусловно, счастлив лицезреть меня живой, — думала она. — Он верил в меня и, одновременно, страшился, что ураган меня погубит. Он, как и я, волнуется, ибо впервые мы с ним встречаемся в столь необычной обстановке. Однако своего он не уступит… нет, не уступит! А это значит, будем драться… Нет выше удовольствия сражаться с сильным человеком!».
— Вы, дядя, совершенны, — ответила она. — Должно быть, именно так выглядел Тутмос Третий на следующий день после свержения им царицы Хатшепсут.
— Что вы такое говорите, милая Софи! — всплеснул руками Корнелий. — Сравнение с великим фараоном, не скрою, лестно для меня, но вы какая Хатшепсут? Вы много выше Хатшепсут!
— Вы правы, дражайший дядя: мое сравнение хромает. Хатшепсут умерла вскоре после переворота, а я не собираюсь умирать. Если это не случилось минувшей ночью, думаю, мне суждена долгая жизнь.
— Не сомневаюсь, нисколько в том не сомневаюсь! — кивнул он. — Надеюсь, вы просветите меня касательно своих дальнейших планов.
— А я надеялась, это вы мне скажете, чем следует заняться бывшему министру колоний, — вздохнула она. — Видите ли, дядя, вы застали меня врасплох своим переворотом…
— А-а! — довольно хмыкнул Корнелий. — Я так и думал, что вы меня похвалите. Сознаюсь вам, дражайшая Софи, пришлось изрядно потрудиться, пока вы блистали своим отсутствием, — но каков результат, а?
Ваш любимый дядя уже консул! Вы не поздравите меня, дорогая? — …И я не успела завершить переговоры о новом союзе с дагомейскими владыками, и мой визит в Нихон не состоялся, и бездна дел на севере… в общем, дела остались.
— Это чудесно, милая, чудесно! Не будете ли вы столь любезны занять свой прежний пост, но в моем правительстве? — проникновенным голосом вымолвил Корнелий.
«Он держит свое слово, — подумала София. — Или опять надеется меня задобрить и угомонить. Вот он, голубь в руках: я смогу вернуться в министерство колоний. Но руководить правительством, как при отце, я не смогу: Корнелий не позволит. О-ох, ну почему я столь властолюбива!».
Краем глаза София увидела лицо Медеи; подруга напряженно ждала ее ответа. «Она хочет, чтобы я согласилась, тогда конфликт будет исчерпан, и между нами воцарится мир… Нет, не бывать такому миру! Aut Caesar aut nihil [73] — зачем иначе я рисковала жизнью?!».
73
«Или Цезарь, или никто» (лат.), т. е. все либо ничего.
— Вы формируете правительство, дядя? — холодно спросила она. — А разве делегаты уже утвердили вас и император подписал эдикт?
— То и другое случится менее чем через сутки, — уверенно ответил Корнелий.
София прищурила глаза и усмехнулась:
— «Многое может случиться между краем губы и бокала!» [74]
К ее удовольствию, на его лице дрогнула маленькая жилка. «Правильно боишься», — подумала она.
Но тут же Корнелий взял себя в руки.
74
Слова раба царю Самоса Анкею, который посадил виноградник, надеясь скоро испить вина, но умер, раненый вепрем, прежде чем виноград созрел.
— Неукротимость вашей натуры, дорогая, известна мне и восхищает меня. Однако же всему должен быть предел! Ну, милая Софи, взгляните на меня — ужели вы не видите мою звезду и этот калазирис?
— Звезду я вижу, новый калазирис вижу, не вижу только первого министра, — рассмеялась она. — Сдается мне, любимый дядя, вы поторопились произвести на меня впечатление. Вы рискуете остаться с этой звездой и в этом калазирисе, но без этого кабинета!
— Сей кабинет отныне мой, — убежденно произнес Корнелий. — При всей любви к вам, дорогая, его я не отдам, и не пытайтесь взять! Вы же не станете, я полагаю, совершать опрометчивые поступки, а?