Богиня победы
Шрифт:
– В Пушкино… – растерянно произнесла Ника.
Сестры вышли на площадку. Лифт почему-то не работал. Ника спускалась медленно, цепляясь набитой сумкой за перила, а Наталья продолжала обработку. Ее голос искажали гулкие своды подъезда, делая каким-то незнакомым, и это еще больше отчуждало девушек друг от друга.
– Кстати, ты поняла, почему отец-то ушел?
– Почему?
– Ну, любовница его, к которой он собрался уходить, помнишь? Ну, в общем, разбились они на машине. Ему теперь не только машину ремонтировать надо, так еще и кралю свою. Ему-то ничего, а она в реанимации проболталась три дня. Сейчас ее в общую палату перевели, у нее перелом ноги, кажется, сотрясение мозга, а главное, – Наталья гадко захихикала, – прикинь, у нее трещина на лобковой кости.
– На лбу? – не поняла Ника.
– Слушай, ну ты дура все-таки! На каком лбу?! Я тебе говорю: на лобковой кости! Неужто не знаешь, что это такое? – раздраженно произнесла сестра. – Короче, инвалидка она. Ему теперь надо будет апельсины ей возить, с ложки кормить и на аптеку работать. Он к ней переезжает. В сиделки, вот!
Ника ошарашенно посмотрела на Наталью. Неужели сработало?! Из-за случившегося несчастья история с заклятием отошла на задний план, съежилась, и вот теперь оказывается, что мамина разлучница в больнице… Как поздно! Тем не менее та, причинившая маме боль, теперь сама на больничной койке! Справедливость пусть поздно, но восторжествовала. Заклятие, полученное от колдуньи, которое она со злостью шептала в дерматиновую обивку двери, где обитало украденное у ее матери счастье, подействовало.
Она чувствовала себя Немезидой – богиней мщения.
Пытаясь осмыслить случившееся, Ника пропускала мимо ушей все, о чем без умолку говорила сестра. Отныне ей предстояла другая жизнь.
Рев эскадрильи Б-52, заходящей на новую бомбежку, вернул его в реальность. Подхватив одной рукой тело женщины, а другой прижав к груди ребенка, он рванулся к гигантской воронке – именно там можно было найти укрытие. «Бомба дважды в одну воронку не падает» – он знал эту военную мудрость. Только гражданские, пригибаясь и прикрывая голову руками, бегут в дома и прячутся за стенами построек, не понимая, что именно там их, скорее всего, настигнет смерть.
В воронке он перевел дыхание. Прикрывая собой жену и дочь, мужнина взял себя в руки и привычно, по-военному, отключившись от творящегося вокруг безумия, хладнокровно осмотрел местность. Срочно нужны аптека или госпиталь. Он отказывался верить в смерть близких. Требовался антишоковый укол, требовались реанимационные действия, и он, понимая, что в этом хаосе никто ему помочь не сможет, собирался сам воскресить из мертвых дорогих ему людей.
Грохот стал затихать. Уже можно было покинуть спасительную воронку и переместиться в какой-нибудь полуразрушенный подвал – так будет надежнее. Придерживая на плече тело жены, то и дело норовившее соскользнуть, и крепко прижимая к себе ребенка, он выбрался из осыпающейся воронки, используя выбоины как ступени.
Перебежками пересек городскую площадь и нырнул в большое полуразрушенное здание. Надо найти безопасное место, где можно будет на время оставить жену. Потом он вернется…
Слева от дверного проема стоял чудом сохранившийся белый кожаный диван. Мужчина бережно уложил неподвижное тело и выскочил из-под развалин с дочкой на руках. И вдруг за его спиной раздался такой родной, такой знакомый голос: «А где наша девочка?..»
Глава 7
Нике казалось, что мама покончила с собой только из-за отца, из-за любви к нему. Ей трудно было осознать, что жизнь в девяносто первом году совершила драматический кульбит, перевернув все с ног на голову: люди заснули в одной стране, а проснулись в другой. Стабильный, распланированный строй, к которому все привыкли, хоть и роптали, рухнул и сменился другим, с чуждым, неприемлемым советскому уху названием «капитализм». Мало кто с ходу смог начать жить по-новому. Большинство были растерянны и де-зориентированны, новые условия оказались не по плечу. Завтрашний день утратил очертания. Это пугало, раздражало, вызывало агрессию. Казалось, люди наглотались «озве-рина» – это ощущалось везде: на улице, в транспорте, в магазинах, даже в семейных отношениях. Повсюду началась грызня, порой доходившая до убийств. И зачастую причиной кровавых трагедий становилась дележка: квартиры, дачи, машины – всего того, что имело хоть мало-мальскую ценность. Дрались в том числе и за будущие блага – завещания.
Жизнь прошлась катком не только по бедным и неблагополучным. Художница Елена Никитина, всегда имевшая и заказы, и покупателей, считалась женщиной при деньгах. Но новой России ее картины оказались не нужны. Конечно, некоторые предприимчивые коллеги – те, кто быстро сориентировался и переключился на поделки a la russe, – процветали. Они продавали свои «шедевры» на рынке в Измайлово, куда каждые выходные приезжали иностранцы и скупали у «туземцев» (а именно так теперь воспринимали граждан развалившейся великой страны) местную «экзотику».
Сорок, шестьдесят, сто долларов, которые милостиво отстегивал художникам западный мир, были огромной суммой.
Но Лена не хотела стоять в длинных рядах продающих. Поначалу к ней приезжали арт-дилеры. Их развелось как грязи. Они норовили все скупить за бесценок и попутно снисходительно «учили жить». Именно это, пожалуй, было хуже всего, и Лена просто перестала открывать им дверь, отвечать на звонки.
Стало не до искусства, народ лихорадочно искал способы выжить. Разрушались прежние связи, преуспевали странные, темные личности, нередко с уголовным прошлым. Интеллигенция невероятно быстро превратилась в нищую прослойку. Жить, как правило, такие семьи не умели – у них не было навыка «делать деньги». Вслед за шахтами, заводами и фабриками закрывались научные институты, учебные центры, поликлиники. Здания, которые они занимали раньше, шли под рестораны, склады, вещевые рынки. Пришло царство торгашей. Лена, человек творческий, острее других переживала происходящее. Нередко Ника заставала ее расстроенной, с опухшими от слез глазами, но связывала это только с отцом.
Однажды она увидела, как отец, галантно открыв дверцу машины, помогал выйти какой-то женщине. Женщина была незнакомой, но то, как она смотрела на отца, как тот приобнял ее за талию и что-то говорил, касаясь губами ее волос, не оставляло сомнений: они были любовниками. Ника мгновенно взмокла, в животе что-то ухнуло. Она стояла и смотрела им вслед, стиснув кулаки. Уже дома она заметила на ладонях кровавые лунки от ногтей и почувствовала саднящую боль. Обида за мать и острое чувство, что она обязана исправить ситуацию, не давали покоя, толкали ее к действию.
Нике не стоило большого труда узнать, где живет незнакомка: дом и подъезд, в котором они скрылись с отцом, крепко врезались в память. Через некоторое время она уже знала про разлучницу все: имя, фамилию, место работы. Это оказалось нетрудно – они с отцом работали вместе. И Ника твердо решила: раз Бог позволяет обижать маму, она сама наведет справедливость.
Способ был найден, когда она вспомнила один из рассказов маминой знакомой, тети Оли. Та была актрисой и, посвященная в их семейные тайны, частенько заходила повидаться с подругой.
Вот и в тот раз Ника вошла в квартиру и сразу почувствовала знакомый запах тети-Олиных духов.
– Ну что ты, Оля, как же можно верить во все эти заклинания, гадания?.. Все это такие глупости! – произнес мамин голос.
– Вот-вот, и Таня тоже все это глупостями считала, пока сама не столкнулась. Таня Морозова, ты ее наверняка помнишь.
Речь явно шла о какой-то мистике, и Ника навострила уши.
– Морозова? Еще бы, ее все помнят. Успешная певица, солистка Большого театра… – сказала мама.