Чтение онлайн

Когда пресса обнаружила, что Ростен сопровождает Мэрилин, в колонках светской хроники замелькали сплетни, намекавшие на любовный роман. Ростен, считавший свой брак счастливым, заметил, что эта идея всерьез никогда не приходила в его голову. «Лечь в постель с Мэрилин — это не означало бы лечь в постель с одной женщиной, это означало бы лечь в постель с целым учреждением. Кто мог бы вынести это? Как жутко было бы оказаться на его месте!»

Ростены увидели в Мэрилин существо, которому нравится быть домашним до тех пор, пока домашний труд является приятным развлечением, а не обязанностью. Она любила похвастать своим искусством в приготовлении того или иного блюда, доставшимся ей, как она говорила, в наследство от годов детского рабства в приемных домах. Повариха Мэрилин своих новых друзей использовала как подопытных свинок. Ростен вспоминает превосходное тушеное мясо и рыбу, тушеную в белом вине, и жуткие салаты, залитые уксусом. Он говорил: «Ее цветовая гамма» (горох и морковь), если не поражала, то все же оставалась постоянной. Однажды она предложила, чтобы «смягчить» остроту приправленного блюда, воспользоваться феном для сушки волос!»

Дочь Ростенов Патрисия, которой в ту пору было восемь лет, сохранила отчетливые детские воспоминания о новой знакомой, с «которой было очень весело оставаться вдвоем, потому что она все делала против правил, а дети любят проводить время со взрослыми, которые способны на такое. Когда Мэрилин прикасалась ко мне или тискала меня, я чувствовала ее тепло и мягкость, которые действовали прямо-таки успокаивающе. Это было все равно, что ухнуться на стеганое одеяло, цвета шампанского, что украшало ее кровать».

Однажды Мэрилин застала Патрисию врасплох, когда та сидела в ее спальне, засунув любопытный нос в огромную коробку с декоративной косметикой. «Она усадила меня перед зеркалом на туалетном столике, — вспоминает Патрисия, — и сказала, что покажет, как нужно делать эту работу правильно. Я наблюдала, как ее умелые руки превращали мое детское лицо в нечто великолепное, даже по моему разумению. Благодаря ей мои веки засияли, мои скулы стали отчетливее, а губы порозовели. Она также собрала волосы в элегантную французскую прическу, убрав их с плеч. «Что ж, — подумалось мне, — так я могла бы сойти и за семнадцатилетнюю». Тогда, гордая своим творением, она взяла меня за руку и отвела вниз в гостиную, чтобы показать взрослым».

Иногда Ростены приглашали Мэрилин в дом, который они снимали на Лонг-Айленд. Поездка в ее компании никогда не проходила спокойно. Ростены вспоминают о выходных, когда Мэрилин проводила время, скромно сидя на берегу в купальном костюме, соломенной шляпке и солнечных очках, укрывшись в тени зонтика.

«Медленно, почти неприметно для глаз, — говорит Ростен, — как будто новость распространилась телепатическим способом, вокруг собралась группа молодых людей в плавках и, прежде чем мы успели что-либо сообразить, окружила нас. Они пялились на Мэрилин, не веря глазам, словно она была миражом. Они подошли ближе, издавая радостные восклицания, протягивали руки, чтобы потрогать ее. Толпа росла, и оживление толпы вышло из-под контроля, когда Мэрилин отшатнулась назад и в ее глазах блеснул страх.

Рис. 3. Письмо Мэрилин поэту Ростену, написанное в середине 50-х. Она все еще способна подшучивать над собой

Рис. 3. Письмо Мэрилин поэту Ростену, написанное в середине 50-х. Она все еще способна подшучивать над собой.

«Я был поражен таким двойственным эффектом: любовь толпы и потребность в низкопоклонстве — и в то же время невыразимый страх. Она нервно рассмеялась, и внезапно вырвалась из круга и побежала к воде, от которой ее отделяло около пятидесяти ярдов. Юные поклонники с ликованием устремились следом. Она поплыла, позвав меня плыть за ней. Я тоже немного испугался, особенно когда шумные ребята окружили ее, а мне пришлось распихивать их...»

Вдруг Мэрилин начала разбрызгивать воду и захлебываться. «Я не слишком хороший пловец, даже когда я в форме», — выкрикнула она. По-видимому, ее доблесть на воде, десять лет назад поразившая Томми Зана, мастера серфинга, осталась в прошлом. Ее и Ростена вызволила из беды команда проходившей мимо моторной лодки. Стоявший за рулем парень, которому, наверно, не исполнилось и двадцати, водил лодку кругами, не сводя завороженных глаз с измученной женщины на борту. Это могло продолжаться бесконечно долго, если бы Ростен не вернул рулевого к действительности.

Иногда Мэрилин проникалась сочувствием к людям, узнавшим ее. Однажды в платке и темных очках она в мужской компании остановилась на автобензоколонке на Ист-Сайд-драйв, чтобы заправить машину. Работник заправки, перемолвившись несколькими словами со своим напарником, объявил: «Я только что на десять долларов поспорил с другом, что вы Мэрилин Монро».

Сидевший в машине с Мэрилин мужчинам ответил: «Нет, это не так, но ее часто путают с Монро».

Они уже отъезжали, когда Мэрилин воскликнула: «Мой Бог, он платит приятелю десятку». Она подозвала рабочих, сняла очки и сказала: «Верните ему деньги, я — Монро».

Джим Хаспил, фанат, ставший ее другом, в конце первого года пребывания Мэрилин в Нью-Йорке отправился с ней за рождественскими покупками в «Сакс» на Пятой авеню. Она «замаскировалась», завязав под подбородком шелковый платок и надев бейсболку «Лиги Айви». Вместо макияжа на лицо нанесла гормональный крем. Но это не помогло. Когда Хаспил на несколько минут оставил ее, условившись встретиться у прилавка отдела мужских галстуков, то, вернувшись, увидел, что ее поджидало «восемь» продавцов, а вокруг толпилось «около двухсот пятидесяти» покупателей. Все другие отделы магазина были девственно пусты.

Мэрилин, пробравшись через толпу к Хаспилу, прошептала: «Пожалуйста, не называй меня по имени, я не хочу, чтобы догадались, кто я». Хаспил подумал, что она так давно жила, окруженная толпой, что больше не замечала ее. Но можно предположить, что, когда это было удобно, Мэрилин нравилось быть узнанной.

Норман Ростен считает, что Мэрилин нравилось чувствовать себя женщиной и упиваться властью, обусловленной этим. «Она физически ощущала разницу в психологии мужчин и женщин, — полагает Ростен, — она никогда не порицала мужчину за то, что он первым, так сказать, обнажал оружие против женщины. Мы могли желать ее, мечтать об обладании ею, но никто не должен быть обиженным. Она могла завлекать и согревать, и одновременно смело сойтись один на один со всемогущим Голливудом, в котором заправляли мужчины, и выиграть битву».

Через несколько месяцев после их первой встречи, ближе к концу 1955 год а, Мэрилин попросила Ростена, чтобы тот взял ее на выставку работ Родена, открывшуюся в художественном музее «Метрополитен». «Две вещи привели ее в восторг, — говорит Ростен, — "Пигмалион и Галатея" и "Десница Бога"».

«Десница Бога», выполненная из белого мрамора, — это изгиб ладони, удерживающей мужчину и женщину, застывших в страстном объятии. «Они вместе и в то же время отдельно, — вспоминает поэт. — Волосы женщины струятся из камня. Мэрилин кругами ходила вокруг этого маленького мраморного чуда. Глаза у нее расширились, что стало заметно, когда она сняла темные очки».

* * *

В тот год жизни в Нью-Йорке, словно выйдя из забвения, Мэрилин стала говорить друзьям, что встретила свою любовь. Безусловно, она приблизилась к тому, чтобы исполнить свое давнее намерение: на крючке у нее оказался самый выдающийся драматург Америки. Теперь ей только останется вытащить рыбку на берег.

Глава 19

При жизни Мэрилин Монро Артур Миллер редко говорил о ней, но и через двадцать лет после ее кончины он все еще продолжал хранить молчание. Во время моей работы над этой книгой он любезно отвечал на мои письма, не забывая при этом добавлять: «Когда я захочу сказать что-то о Мэрилин, я сделаю это с помощью своей пишущей машинки».