Чтение онлайн

Среди арестованных за «агитаторство» на фабрике Арманда были… Александр Арманд и его младшие братья.

Освободившись из тюрьмы, Александр Евгеньевич Арманд переезжает в уездный Дмитров, затем, с немалым трудом добившись разрешения властей, уезжает за границу.

После Октябрьской революции, как свидетельствует дочь Армандов Инна Александровна, отец поселился в той же Богословской волости, вступив в колхоз, чинил сельскохозяйственную технику и даже построил небольшую электростанцию на реке. Умер он в 1943 году.

Справедливости ради нужно сказать, что архивные и печатные источники, называя многократно окрестные места — Елъдигино, Алешино, Пушкино, Царево, рядом с фамилией Инессы Арманд Богословское-па-Могильцах не упоминают ни разу. Но думается, что без всякой натяжки мы можем включить село в этот список. В самом деле, увлеченно занимаясь в первые годы замужества просветительской и благотворительной деятельностью, она должна была бывать в Богословском не только по хозяйственным делам (до которых, судя по всему, не была великой охотницей), но и в волостном правлении, и у попечителей местных школ, библиотек и богоугодных заведений — Аигиных.

Пусть же фотография юной Арманд появится не только на страницах этой книги, но и на стенде краеведческого музея, небольшая экспозиция которого собирается по крохам в стенах церкви Иоанна Богослова…

Сергей Мнацаканян, Прощание с прошлым

Вихрь революции, как и по всей нашей земле, прошел по этим местам. Богословское-на-Могильцах, хоть и стояло вроде как бы поодаль, втянуто было в круговерть тех лет незамедлительно. Было оно тогда по- прежнему центром Богословской волости Дмитровского уезда, и потому в любое время суток скакали сюда нарочные с депешами, подписанными уездным, а то и московским начальством — и о чем бы ни шла речь в этих депешах, начинались они, как правило, одними и теми же словами: «С получением сего обязываем вас срочно…»

Срочно требовалось везти лес и картошку, сухие дрова для паровозов, хлеб по продразверстке и зимнюю одежду для красноармейцев.

В годы гражданской войны Могильцевские крестьяне как могли помогали фронту. Сдавали хлеб и овощи, заготавливали топливо для Москвы.

«Надо ведь выйти трудовой России из беды! — писал в «Бедноте» весной 1920 года один из жителей этих мест крестьянин Бувин. — Пора наладить нам всем дружную работу. Избавимся от холода да голода только с той поры, как об руку с рабочими городов пойдем.

Я, как крестьянин, утверждаю, что только организованным трудом мы улучшим жизнь. Коли своими мозолями сотни лет обеспечивали пышные теплицы барским поколеньям, неужели не сумеем себе и своим детям укрепить радостное, теплое да сытное житье?»

А жилось трудно. Земля испокон веку не была здесь щедрой, а теперь, неухоженная как следует в связи с неопределенностью крестьянской жизни, и совсем захирела. Легче стало, когда заменило государство продразверстку продналогом, но к этому времени мужиков в Могильцах осталось не так уж и много: еще прежде уходили они в город на отхожие промыслы, а уж теперь-то один за другим потянулись.

«У крестьян настроение, безусловно, подавленное, благодаря уходу главных, а в большинстве случаев и всех работников на Театр войны: поля стало обрабатывать трудно и неуспешно», — говорилось в брошюре «Февраль и Октябрь в Дмитровском уезде» (Дмитров, 1927).

Побывавший как-то в один из выпавших ему свободных дней в этих местах Владимир Ильич Ленин черкнул потом несколько слов Инессе Арманд: «Охота раньше была хороша, теперь все разорили. Везде слышал Вашу фамилию: «Вот при них был порядок…»

За шутливыми этими строчками ясно проглядывает беспокойство Ильича о состоянии деревни — конечно же не к охоте, или, по крайней мере, меньше всего к ней, относились горестные слова — «все разорили…».

В 1920 году в Богословском, равно как и во всех окрестных деревнях и селах, много говорили о Ленине, о том, что он заботится о крестьянстве, и хлебные излишки, которые вот уже какой год вывозят из Могильцев, берет Советская власть не по-лихому, а в долг: встанет на ноги промышленность и — вернет взятое одеждой, ситцем, разным инструментом и другими необходимыми предметами.

Разговор этот шел не от уездных агитаторов, что довольно часто наведывались в Богословскую волость, — те больше налегали на международное положение и стыдили селян за несознательность. Нет, разговор шел от своего местного — Василия Шишкова, по-уличному — Шишка.

Тут, кстати, тоже есть одна неразгаданная пока загадка.

Могильцевские старики не сговариваясь утверждают, что был Василий Шишков делегатом III съезда комсомола, на съезде слушал Владимира Ильича и, вернувшись, все старательно пересказал крестьянам.

И работники Гостелерадио, где последние годы жизни на скромной должности сторожа Дома творчества трудился Василий Григорьевич, тоже свидетельствуют, что рассказывал он об этом, выступая в ленинские годовщины.

И сестра Шишкова — Зинаида Григорьевна Полынкова, коренная жительница села, много лет проработавшая здесь учительницей, — уверенно пересказывает ту же историю.

Л Архив ЦК ВЛКСМ на неоднократные мои запросы дает ответ однозначный: среди делегатов съезда Шишков В. Г. не значится. Есть, правда, Шишков, по Григорий Павлович, делегат от Москвы. Может, опечатка в списках? Нет, в самом деле был такой старый московский комсомолец, жил на Ольховской улице, в 60-х годах умер.

И все-таки думается, что правы односельчане и родня Василия Шишкова. Пишу я это не для того, чтобы придать дополнительную весомость своему повествованию, а есть вот какие, на мой взгляд, доводы. Удивительно единодушны самые разные люди в своих рассказах о Шишкове. Был он организатором первой комсомольской ячейки в селе. Парень бедовый, грамотный, успевший повоевать и на первой империалистической, и на гражданской. Его и в уезде ценили, и в Москву не раз вызывали. Это последнее обстоятельство и дает основание думать, что Василий Григорьевич Шишков был приглашен на съезд (или на одно из заседаний съезда) гостем. К сожалению, в Архиве ЦК ВЛКСМ гостевых списков не сохранилось (а может, их и вообще не было), но вероятность такого предположения здесь не отрицают.