Чтение онлайн

Вторым браком Анна Ягужинская, свекровь Варвары Николаевны, вышла замуж за Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, русского дипломата, проведшего большую часть жизни за границами России.

Более известен его младший брат — Алексей Петрович, сенатор, главный директор над почтами и, наконец, канцлер, на протяжении более полутора десятка лет ведавший внешней политикой России.

«У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив; но в то же время надменен, корыстолюбив, лжив, жесток…» — так характеризовал его в своих «Записках о России» генерал Христоф Манштейн. Что ж, все эти качества не раз помогали великому канцлеру искусно добиваться поставленных целей и с немалой пользой для себя выходить из всех подстроенных ему интриг. Но противная партия не оставляла мысли свалить могущественного соперника, и этой ни на день не утихавшей борьбе была принесена в жертву жена старшего брата…

В самом начале своего царствования Елизавета вернула Алексея Бестужева-Рюмина из ссылки, куда он был отправлен императрицей Анной Леопольдовной, облекла своим доверием и осыпала милостями. Дальновидные противники графа сразу же взялись за дело. Вскоре был раскрыт заговор против новой императрицы, активной участницей которого назвали Анну Ягужинскую и легко убедили Елизавету в тайных пружинах ее активности: вознамерилась-де выручить попавшего в жестокую опалу брата своего, бывшего вице-канцлера Михаила Гаврииловича Головкина.

(«Все это сущая неправда», — напишет много лет спустя, на полях одной из французских книг, где излагалась эта история, Екатерина II. Вся вина Ягужинской, по ее словам, заключалась в том, что в доме «говорили несколько несдержанно об Елисавете, эти речи были ей донесены…».)

Нетрудно догадаться, сколь многого ожидал Александр Сергеевич от знакомства с архивом Салтыковых, Головкиных, Ягужинских и Бестужевых-Рюминых! Как был огорчен (а зная Пушкина, можно предположить, что взбешен!) оскорбительным отказом графини!

Современники писали о ней, как о «сложной натуре». (Вересаев в сердцах просто напишет — глупа!)

Но, возможно, некоторым оправданием этому эпизоду послужит тот факт, что, как выяснилось несколько позже, графиня уничтожила домашний архив, предав однажды огню все, что могло поведать о взлетах и падениях, о страстях и низких интригах, о сладости побед и горечи поражений многих знаменитых людей российской истории. Сказать об этом посторонним людям было, видимо, по понятиям графини, явным неприличием, и она отделалась грубостью, надеясь, что после этого у Пушкина пропадет охота завязывать с нею знакомство.

Она дожила до весьма преклонного возраста, умерла, как и желала того, в своей усадьбе, и похоронена в подклети софринской церкви. Графиня была бездетной, и род на ней пресекся. Побывавший вскоре в этих местах историк А. А. Мартынов написал, что «дом пришел в полное обветшание, в коробовых и стрельчатых сводах образовались разъедины, оконца перебиты и все обветшало и валится».

И, верный правилу не рисовать своих героев одною краской, добавлю, что еще в 1833 году Ягужинская, к великому неудовольствию окрестных помещиков, освободила своих крестьян — «вечно на волю в звании свободных хлебопашцев».

И раб судьбу благословил…

До нашей поры сохранилась в местной церкви чугунная доска, надпись на которой подробно повествует об этом деянии:

«В 1833 году с высочайшего утверждения сие село Сафарино с деревнями Клиниковой и Бурдаковой в числе 273-х мужского пола душ отпущены вечно на волю в звании свободных хлебопашцев с большим количеством земли, на коей находится хороший строевой лес, и вся дача изобилует прекраснейшими пажитями, лугами и лесами, а крестьяне находятся теперь в отличном благосостоянии».

Поблизости от Софрина еще одно древнее село — Братовщина. Оно тоже стоит на дороге к лавре, а значит, тоже не было обойдено царским вниманием. Здесь московское духовенство и бояре встречали в 1613 году возвращавшегося с богомолья первого из Романовых — Михаила. А Елизавете Петровне эти места настолько приглянулись, что повелела она построить здесь деревянный дворец, а «в нем было 27 комнат и трое сеней». Вообще же у Елизаветы было несколько путевых дворцов на Троицкой дороге.

В 1775 году Братовщину вместе с многочисленной свитой посетила Екатерина II. Из всех остановок в пути Братовщина понравилась ей особо. Дав себе зарок бывать здесь как можно чаще, императрица повелела строить новый дворец, но скоро охладела к этой затее, и дальше закладки фундамента дело не пошло. А елизаветинский дворец стоял еще долго. За ним был разбит большой сад в голландском вкусе с галереями и беседками… «Теперь от всего этого и следов не осталось», — горестно констатировал в своей книге «Седая старина Москвы» (она вышла в 1893 г.) известный тогда писатель Иван Кондратьев. Он не совсем прав, следы найти можно. В 1815 году неизвестным нам зодчим построена была в Братовщине церковь. При ее возведении был использован камень разобранного за ветхостью путевого дворца Елизаветы Петровны.

Местные предания, как это часто водится, затейливо переплели быль с небылью, легко переставили даты, и в одном из своих стихотворений поэт Герман Валиков (уроженец этих мест, он умер в 1981 г. и похоронен в Радонеже) пересказал легенду о том, как проезжавшая здесь Екатерина II поднялась на невысокий холм…

И еще об одном придорожном селе надо хоть и коротко, но сказать: о неоднократно упомянутых на этих страницах Талицах.

Старинные путеводители указывают, что Талицы е Могильцами рядом. И не один из этих путеводителей не обходит талицких достопримечательностей: часовню и пещеру. Часовню можно видеть и сегодня, она у самой дороги. От нее немного осталось. Полы проломаны, старые двери заложены, только по массивным петлям, навечно врезанным в неподатливый камень, можно догадаться, где были эти двери. Новый вход проломан кое- как, без усердия, пролом зияет зазубренными неровными краями… Вместе с Татьяной Германовной Софьиной, работающей и живущей в Могильцах, неутомимой собирательницей Могильцевского музея, бродили мы по утлым дощечкам, перекинутым над подвалами в часовне, дотягивались до ржавых труб, то ли газа, то ли водопровода, и все гадали: что же было здесь до недавнего времени — кустарный цех какой-нибудь, контора? Оказалось, ни то, ни другое. В часовне многие десятилетия жило несколько семей. Получили ордера и выехали не мешкая, не забыв, правда, при этом захватить все мало-мальски пригодное для хозяйственного обзаведения на новом месте. Их винить трудно: постылым и неуютным было для этих людей долгое житье в холодной каменной часовне, и никогда не помянут они ее добрым словом. Ну а местное начальство? Так и отдаст оно это древнее здание дождям, снегу и ветрам на растерзание?

Некогда на месте каменной часовни стояла деревянная. Служителем при ней в начале прошлого века был монах Махрищского монастыря Антоний. Но он не только присматривал за часовней, а девять лет денно и нощно копал пещеру — ее вход был как раз напротив часовни, через дорогу. Кончил работу, выполнил, видно, данный себе обет и умер. И был похоронен в часовне. В конце XIX века вместо деревянной часовни соорудили каменную, и могила монаха осталась под нею. Теперь и следов от нее нет.

Что касается пещеры, то тут тайна для меня и великое недоумение.

Старые путеводители про пещеру упоминают, но как- то вскользь, чувствуется, что никакими подробностями авторы этих путеводителей не располагали. И от года к году — все короче упоминания, все глуше, вроде уже не достоверный факт, а еще одно местное предание…

Николай Михайлович Карамзин в своих «Исторических воспоминаниях и замечаниях на пути к Троице и в сем монастыре» пишет, что «маленькая деревня Талица в 9 верстах от Братовщины замечена мною по любопытной встрече».

«Любопытная встреча» — со столетним стариком нищим, который поразил писателя философским складом ума. Ничего другого автор в Талицах не приметил… Останавливались на пути в Троицу Н. М. Языков и М. П. Погодин. Языкова разочаровал ночлег на местном постоялом дворе, по поводу чего он разразился следующим стихотворным экспромтом: