Чтение онлайн

Излагая историю своих бед, дедушка Колю поникал все ниже. Теперь он немного выпрямился, проглотил пересохшей глоткой слюну, переложил посошок из одной руки в другую, переступил левой ногой и, набрав воздуху в легкие, начал снова:

— Ближе к николину дню прислал за мной двакат этот, чтоб я в город шел. Собрался я, и хоть стужа была, мороз, метелица, — прямо в город, в укружной суд. Стали опять нас судить. И кмет говорил, и его двокат говорил, и мой. Долго говорили, а чего — ни: как не пойму. Только начали судьи судить, опять беда — как снег на голову! Мальчишечка один — такой же безбородый, как тот мировой, — возле судей по правую руку сидел. Поглядеть, — будто ящерица какая: желтый, зеленый, тощий, чернявый, да злой-презлой, — ну прямо желчь одна! Вдруг встает, уставился на меня глазищами, рот открыл и давай… Скажу тебе, просто остолбенел я от удивления! Толковал-толковал, чего только не городил! Показалось мне, будто я в тартарары проваливаюсь. К горлу подкатило — глотнуть не могу! Слушал я, слушал, терпел. Вижу, чем дальше в лес, тем больше дров. И закричал: «Эй, сынок, ну чего ты мешаешься? Какое тебе дело до моей беды? Что тебе мельница моя далась? Не довольно разве несчастий моих, что еще ты на мне проехаться хочешь? Ты в Сврачеве был? Мельницу мою знаешь? Агу в глаза видел? В доле с ним состоял? Что тебе за дело до моего хозяйства? Скажи на милость, какая муха тебя укусила, что ты чешешься, где не надо… Эти вот судятся со мной, а я с ними: ну, их — неправда, моя — правда. Те — судьи: судят они нас — дай бог им здоровья. А ты с какой стати на меня напустился?»

Еще я всего не договорил, вдруг, не успел опомниться — как кинутся на меня! Схватили и во двор выволокли. Подошел ко мне двакат мой и давай меня ругать. Надо, мол, было мне язык за зубами держать, а мальчишка тот, на ящерицу похожий, не кто-нибудь, а прокурат или как-то вроде того по-ихнему!.. А я-то откуда знал, что он такой? Да хоть бы и прокурат, зачем в мое дело мешается?!

И веришь ли, господин: тут у меня кусок хлеба мой опять отсудили — вот оно как получилось!..

После говорят мне люди: ступай, мол, в другой суд, выше… кобеляция, что ли, прозывается или еще как, не знаю! Только и там никакого толку, господин!

Ходил, толкался, пороги обивал… никому до тебя дела нет, никто не взглянет даже… Куда ни войду, все сидят, пишут, — только моего дела не пишет никто… Я им объясняю, прошу, а они… никто и слушать не хочет… Оно, конечно, так и быть должно: сытый голодного не разумеет! Тебе, говорят, надо опять дваката нанять. Ладно, я готов нанять, да на какие гроши? Скотину продал, монисто было да сплыло… Что ж мне, — детей продать, что ли?

Спасибо, нашлись добрые люди — сказали сюда мне идти, в кусацию. Ежели, дескать, надо тебе дело твое прекратить, так там его, будто нитку, пополам перекусят! Стал искать, господин. Искал-искал — говорят мне, что тут пишут. Ну, может, тут и есть!., Так вот, господин, будь отец родной. Все в твоих руках: перекуси ты это дело пополам, ради бога!

Дедушка Колю давно окончил свой рассказ и с надеждой отчаяния ждал решения жизненно важного вопроса, от которого зависела не только его собственная судьба, но и судьба его обездоленных детей. С трепетом глядел он в рот начальнику. С трепетом ждал, чтобы с уст последнего слетело словечко, способное — он был уверен — с такой легкостью отклонить грозный удар судьбы, уже выпустившей когти и готовой разрушить единственный приют, где могли укрыться его дети. О себе он не думал. Он и теперь готов был отдать последнюю каплю крови, чтобы только спасти от голода и холода своих несчастных ребят!

Дедушка Колю ждал, но чиновник, задумчиво устремив взгляд куда-то в пространство, хранил молчание. Не раз дедушка Колю переложил посошок из правой руки в левую и обратно, не раз переменил положение левой ноги, которая, как нарочно, дрожала сегодня больше, чем обычно, — чиновник молчал по-прежнему.

Он был погружен в размышления. Размышления эти приобрели огромный размах. Сперва перед умственным взором его возникла картина студенческого житья-бытья, недавно им оставленного. Вспомнилось ему, что он получал казенную стипендию, так что в суммы, потраченные на его ученье, входил, возможно, какой-нибудь грош, который дедушка Колю заработал своими жилистыми руками с помощью той самой мельницы, что стала теперь для бедного старика источником таких страданий. Как человек добросовестный, чиновник захотел чем-нибудь помочь несчастному просителю, но чем помочь, он не знал. Мысль его быстро, как ткацкий челнок, засновала по всему, что он проходил в университете и мог вспомнить. Но напрасно старался он отыскать там что-нибудь такое, что было бы способно облегчить положение бедняги! Он вспомнил и гражданское, и торговое право, и административное право, и уголовное право, и римское право; не пропустил ни международного, ни государственного, ни финансового, ни церковного права; подумал и о гражданской, и об уголовной процедуре, и о следственной части, и о многих других разделах юриспруденции… Но — удивительное дело! — несмотря на такое обилие всевозможных прав, ни одно из них не подходило к данному случаю, так что бедный дедушка Колю оказывался совершенно бесправным! В памяти чиновника еще свежи были не только предметы, которые он изучал, но и фигуры профессоров, вереницей проходившие теперь перед его мысленным взором. Ему казалось, будто он опять сидит на университетской скамье и глядит, как преподаватели сменяют друг друга на кафедре: один — с мелкими чертами лица, бритыми усами, сутулый, в круглых очках, кривоногий; другой — высокий, широкоплечий, бородатый, лысый; третий — с сухим, продолговатым лицом, длинными сальными волосами до плеч и т. д. Он вспомнил их голоса, манеру преподавания, педантичность в соблюдении определенных правил, старание поддержать свой авторитет и другие подобные свойства, но никак не мог припомнить, чтобы хоть один из них привел в своих лекциях пример применения права к такому случаю, как тот, с которым ему пришлось теперь столкнуться.

Он понял, что дедушку Колю погубило незнание требований судебной процедуры, незнание даже того, как можно их узнать, наконец неспособность, хотя бы и зная, понять их. Он задавал себе вопрос: кто виноват в том, что принципы, на которых построена судебная процедура, слишком высоки для понимания тех, кто отстаивает с ее помощью свои права? Но как раз на этот вопрос ни его профессора, ни все юридические науки не давали никакого ответа. И еще один вопрос волновал этого добросовестного чиновника: почему правосудие должны осуществлять крюкотворы и почему крючкотворы эти — адвокаты — поглощают половину того, что им удается выдоить из сосцов богини правосудия? Ну, а если нанять адвоката нет средств, как вот у дедушки Колю, что ж — тогда правый должен проиграть процесс? И на этот вопрос чиновник не мог найти подходящего ответа в науке, для усвоения которой несколько лет протирал брюки на университетской скамье!..

А дедушка Колю все ждал приговора. Он был как на иголках! Наконец чиновник очнулся: надо ответить. Он хотел было пуститься в длинные и пространные объяснения, но, устремив на дедушку Колю внимательный взгляд и заметив изуродованную ногу старика, сказал только:

— Здесь другое учреждение, а не кассационный суд. Иди отыщи его и расскажи там свое дело.

Дедушка Колю, не сводя глаз с чиновника, упавшим голосом промолвил:

— Мне сказали, что тут пишут: так я подумал, может, и мое дело тут записано!..

И, взяв посошок в правую руку, с тяжелым вздохом вышел…

Осенью мне довелось снова проезжать мимо корчмы дедушки Пунё Мигало; мы опять остановились там, чтобы отдохнуть и покормить лошадей. На этот раз я застал дедушку Пунё бодрствующим. Он подошел ко мне, как старый знакомый, протянул свою жилистую руку и, мигая, осведомился о моем здоровье. Теперь моим возницей был один бей, в прошлом богатый, но затем каким-то образом тоже утративший благоволение фортуны, — обстоятельство, к которому он относился, по-видимому, безропотно, с полным спокойствием и хладнокровием.

Когда Яшар распряг лошадей и повел их в конюшню, дедушка Пунё посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на телегу и, мигая, промолвил:

— Помнишь, господин, того возницу, что прошлый раз тебя вез? Бедный Гето — царство ему небесное! — за всю жизнь капли воды в рот не взял, а тут вдруг чудо такое: возьми да помри от водянки! Словно бурдюк бедняга раздулся!.В родительскую субботу ровно год будет, как мы его в Сврачеве закопали! Маленько ворчлив был покойник, но человек справедливый. Погубили и его мироеды: все капиталы из него высосали — захирел он, запил и загинул!..

Это печальное сообщение о бае Гето Пуяке было для меня полной неожиданностью. Оно вызвало во мне целую вереницу воспоминаний о Сврачеве, — в частности, о бедном дедушке Колю — Божьей Коровке, и я спросил дедушку Пунё, что с ним сталось. Прежде чем ответить, дедушка Пунё достал свою трубочку, набил ее табаком, который я ему предложил, высек огня, прижал пальцем трут к табаку, сделал две-три затяжки, мигнул и, наконец, сказал:

— Что с ним сталось-то, господин? Ежели сам кадия тебе истец, так судья один бог! Что ж поделаешь? У них сила. Разорили горемыку, вот что!

— Как разорили? — спросил я.

— Да так: голого оставили, как перст, — ответил дедушка Пунё, показывая указательный палец.

— И что же он?

— Сюда подался, в соседнее село поденщиком, — на старости лет, с ногой своей хромой, опять тем стал, чем в молодости был: работником на чужие рты! Старушка его — царство ей небесное! — с горя да тоски по мельнице, — веришь ли, господин? — зачахла, бедная! На воздвиженье мы ее похоронили!.. А детишек в люди рассовали: кого волов пасти, кого свиней. Ведь живые души!.. Голод — не тетка!..