Чтение онлайн

— А дедушка Колю жив? — спросил я.

— Жив, господин, да что это за жизнь, коли живешь людям на потеху? Стал он порченый: попадет ему в руки монета — он сейчас восковых свечей накупит да в субботу бродит по кладбищу и каждому, кого встретит, свечу дает: «На, мол, зажги свечу и молись богу за тех, кто прав!.. Нет больше правды на свете». Потом засмеется, как сумасшедший, — и в лес!

— А с кметом что? — полюбопытствовал я.

— С Клативратом? — переспросил дедушка Пунё. — О, ни ему, ни попу не пришлось радоваться… Только жаль: мало им досталось! Как сменился начальник, да приехал новый, да пронюхал обо всех их проделках, — ихняя же шайка их и выдала, — оцепили их дома ночью, самих арестовали, принялись везде обыскивать, под очагом копать… И что же увидали?! Посуды, монет в связках, товаров всяких — полным-полно!.. Грабили, грабили и в ус не дули! И барышников задержали, о скоте расспросили о награбленном — все наружу и вышло. Сам начальник при аресте был! Задержали их и на ночь в хлев заперли. А кто-то в ту же ночь пришел и сказал попу, что Кузман-корчмарь, с кем они вдвоем корчму-то держали, всю наличность, какая в корчме была, забрал, сел на попова жеребца — и поминай как звали!.. Поп — раз, два — вышиб ногой дверь в хлеву, сбегал домой, схватил свои револьверы, вскочил на другую лошадь — и вдогонку. А Кузман-то валах — хитрый дьявол: не ускакал далеко, а объехал вокруг села, да и спрятался в лесу, возле кладбища. Ну, только поп это учуял. Слез с коня, взял в руки револьверы, да и подкрался к Кузману в лесу. Кузман рта не успел открыть, как пуля ему в грудь — навылет! Убил его поп, стал деньги искать. И за пазухой, и в поясе, и на седле, и в тороках шарил — нигде ничего!.. Видно, Кузман их закопал, только где? По сей день никто найти не может. Услыхали крестьяне выстрел, побежали узнать, что такое. А поп от жадности и о побеге забыл: всё деньги ищет. Только, когда крестьян увидал, стрелой через кладбище пустился. Крестьяне за ним, да навряд ли догнать бы, кабы не перст божий. Слыхал ли ты, господин, чтобы мертвый из могилы живого вора схватил? Не слыхал? Так вот послушай, да другим расскажи!.. Побежал это поп по кладбищу да и наступил на могилу возницы Гето покойного. Уж не знаю, то ли земля была рыхлая, другая ли какая причина, только провалился поп левой ногой в Гетову могилу. Стал он ногу оттуда вытаскивать, да как рванется. — и вывихнул в колене, в том самом месте, где у дедушки Колю нога вывихнута была. Кабы не вывих этот, убежал бы поп, да от боли не мог с места сдвинуться. Кара божья!.. Коли захочет бог наказать — не уйдешь! Все село покойника благодарило, что он, в могиле лежа, своего и мирского лиходея поймал. Старушки стали ему и кутью на могилу носить и вином да водочкой ее поливать: тащат бедному то, что он при жизни любил. «Хоть на могилу ему, говорят, выльем, коли попотчевать не можем за то добре, что он для села сделал!..» Пока попа ловили, глядь — и Клативрат убежал. По следам попа пустился. А как увидал, что тот с лошади соскочил да с револьверами в лес, — решил времени не терять: схватил лошадь попа под уздцы, хотел на ней ускакать. Уж поводья в руке, левую ногу в стремя вдел, да только хотел правую занести, конь-то, иноходец, как рванется, взвился на дыбы и в лес помчался. У Клативрата нога в стремени застряла — лошадь его за собой и поволокла. Ну, дальше сам понимаешь… Когда лошадь шажком в село вернулась, по стойлу заскучала, так и Клативрата за собой притащила. Только в конюшне запутавшуюся ногу ему освободили. Был он избитый, будто его все село дубинами молотило. Холодной водой поливали его, в овечьи шкуры заворачивали, каких только примочек ему не делали, — еле в чувство привели. Начальник велел их обоих с попом на телегу посадить и в город с жандармами отправить. Потом дошел слух до нас, что оба вылечились, только хромыми остались. О попе говорили, будто архиерей велел ему бороду обрить и расстричь его. После узнали мы, что их судить хотят. Кто говорит — повесят их, кто — утопят, а другие толкуют: деньги, мол, у них есть, так откупятся!.. Эх, господин, сам знаешь… Чего только на этом окаянном свете не бывает!

Трубка дедушки Пунё потухла. Он опять достал трут и огниво, высек огонь, прижал его пальцем к табаку и закурил. Некоторое время мы сидели молча: я размышлял о том, что услышал от него, а он — не знаю о чем; наверно, о том, что творится, на этом окаянном свете!.. Восстановив в памяти всю разыгравшуюся в Сврачеве трагедию, я вспомнил о мельнице дедушки Колю и поинтересовался, что с ней.

— И от нее крестьяне пользы не видели… Паводком снесло ее, господин, теперь и места-то, где стояла, не узнать! — ответил дедушка Пунё, трижды быстро мигнув по привычке.

Помогли бай Ганю сбросить с плеч турецкую бурку, накинули на него бельгийский плащ{102}, — и все признали, что бай Ганю теперь настоящий европеец.

………………………………………………………………

— Пусть каждый из нас расскажет что-нибудь о бай Ганю.

— Давайте, — заговорили все. — Я расскажу… Постойте, я знаю больше… Нет, я: ты ничего не знаешь.

Поднялся спор. Наконец все согласились, чтобы начал Стати{103}. И он начал.

Наш поезд вошел под огромный свод пештского вокзала. Мы с бай Ганю отправились в буфет. Зная, что остановка продлится целый час, я спокойно сел за столик и заказал себе пива с закуской. Народ вокруг так и кишит. И какой красивый! Венгры, правда, мне не очень по душе, но венгерки — это дело другое. Среди всеобщей суеты я не заметил, как бай Ганю испарился из ресторана вместе со своими перекидными сумками. Где бал Ганю? Кружка его стоит пустая. Я посмотрел по сторонам, обыскал глазами весь ресторан — нет нигде. Вышел наружу, на перрон, гляжу туда, сюда — нету! Чудеса, да и только! Видно, пошел в вагон — проверить, не утащил ли кто его коврик.

Я вернулся в ресторан. До отхода поезда — еще больше получаса. Пью пиво, глазею. Швейцар через каждые пять минут бьет в колокол и равнодушно, ленивым голосом сообщает об отправлении поездов:

— Хё-гёш-фё-кё-тё-хе-ги, Киш-кё-рёш, Се-ге-дин, Уй-ве-дек.

Несколько английских туристов глядят ему в рот, а си, видимо привыкший к вниманию, — вызываемому его своеобразным языком, осклабившись, дребезжащим голосом еще громче продолжает:

— Уй-ве-дек, Киш-кё-рёш, Хё-гёш-фё-кё-тё-хе-ги, — с особым ударением на каждом слоге.

До отхода нашего поезда осталось десять минут. Я расплатился за себя и за бай Ганю и вышел опять на перрону намерением отыскать его. Как раз в это время под свод вокзала медленно вползал еще какой-то поезд, и — представьте себе — в одном из вагонов, высунувшись до пояса из окна, красовался бай Ганю. Заметив меня, он стал махать мне шапкой и говорить что-то издали, — я не мог разобрать что из-за шипенья паровоза. Но я понял, в чем дело. Когда поезд остановился, он спрыгнул на землю, подбежал ко мне и, с изрядной примесью крепкой ругани, которой, с вашего разрешения, не буду повторять, сообщил следующее:

— Ох, братец. Я так бежал, так бежал — язык на плечо.

— Куда ж ты бежал, бай Ганю?

— Как куда? Ты-то зазевался в своем трактире…

— Ну и что?

— Что! Там, понимаешь, дядька этот у дверей как зазвонит вдруг в колокол, и слышу — паровик свистит. Выбежал я, — тебе уж не успел сказать, — гляжу: поезд наш тронулся… Батюшки! Коврик мой! Как пустился я за ним, луплю что есть мочи, просто беда… Вдруг вижу, посбавил ходу. Ну, я — хоп в вагон. Закричал тут на меня какой-то — хекё-мекё, но я, знаешь, шутить не люблю, поглядел на него этак строго, показал ему коврик, — ну, он толковый парень, видать. Засмеялся даже… Кто знал, что мы назад вернемся? Венгерская чепуха какая-то!

Я, грешный, от души смеялся над бай Ганевым приключением. Бедный! Поезд маневрировал, его переводили на другую линию, а бай Ганю, несчастный, целых три километра бежал вдогонку: коврик-то его там!

— Но ты, бай Ганю, впопыхах забыл заплатить за пиво!

— Велика беда! Мало они нас обдирают! — безапелляционно возразил бай Таню.

— Я заплатил за тебя.

— Деньги некуда девать — ну и заплатил. Садись, садись скорей, а то как бы опять не пришлось вприпрыжку за машиной, — наставительно промолвил бай Ганю.

Мы вошли в вагон. Бай Ганю присел на корточки перед своими сумками, спиной ко мне, достал полкруга овечьего сыра, отрезал себе тоненький кусочек, отрезал огромный ломоть хлеба и давай уписывать за обе щеки, с аппетитом чавкая и время от времени вытягивая шею, чтобы проглотить черствый кусок хлеба. Наевшись и рыгнув разок-другой, он стряхнул крошки в ладонь, проглотил их и проговорил себе под нос:

— Эх, кабы кто поднес стаканчик винца!

Потом сел против меня, добродушно засмеялся и устремил на меня умильный взгляд. Посидев так с минуту, он обратился ко мне с вопросом:

— Путешествовал ли ты когда, уважаемый, ездил ли по свету?

— Да, поездил довольно, бай Ганю.

— И-и-и, а я так, почитай, весь свет исколесил. Це-це-це! Уж не говорю про Эдрене да Царьград, а одну Румынию взять! Веришь ли, Гюргево, Турну-Магурели, Плоешти, Питешти, Браила, Бухарест, Галац — постой, как бы не соврать: в Галаце был я или не был?.. Ну, словом, всюду побывал.

До Вены мы доехали без приключений. Я предложил бай Ганю одну из бывших со мной книжек, но он вежливо отказался, объяснив, что в свое время прочел их достаточно, и нашел более практичным подремать. Зачем зря глаза таращить? Ведь железной дороге деньги заплачены, так хоть выспаться. И он заснул, издавая такой рык, что впору африканскому льву.

В Вене мы остановились, как обычно, в гостинице «Лондон». Служители вынули из пролетки мой чемодан и хотели было взять бай Ганевы торбы, но он — может, из деликатности, кто его знает, — не дал.

— Как же можно, братец? Роза ведь это. Не шутка. Запах какой! Вдруг вздумается кому вытащить пузырек. Пойди ищи потом ветра в поле! Знаю я их. Ты не смотри, что они такие льстивые (бай Ганю хотел сказать — «учтивые», но слово это слишком недавно появилось в нашем лексиконе и не сразу приходит в голову), не смотри, что увиваются вокруг тебя. Нешто они добра тебе хотят? Айнц, цвай, гут морген — а сами все норовят что-нибудь стибрить. А нет, так хоть на чай сорвать! Я почему и стараюсь всегда выбраться из гостиницы втихомолку?.. Попрошайки! Тому крейцер, этому крейцер — конца нету!