Чтение онлайн

— Вчера был на очной ставке Левки и Левкиной мамы, — рассказывал Берестов. — Речь шла о той записке, которая была написана мамой и которую тогда добыл Ряба. Представьте наше изумление, когда мама залилась слезами, хлюпала, сморкалась и от записки отперлась — самое глупое, что только можно было придумать в ее положении. Она, кажется, готова была отпереться от знакомства с родным сыном. Ох и смотрел же на нее Левка — ужасным взглядом; А я стоял и думал: «Вот она, твоя ясновидящая и потусторонняя мама, обыкновенная баба-мещанка, да к тому же еще и дура. Она была такая храбрая, пока вы резали детей и бабушек, а как только дело дошло до нее, она взвыла своим натуральным голосом».

Он расположился в старом кресле Африкана Ивановича. Борис стоял, прислонясь к дверному косяку. Водовозов лежал в постели.

— Лежишь? — спросил Денис Петрович. — А мне и поболеть не дал. Хватит симулировать, пора, друг мой, и ответ держать. Ну куда тебя понесло? Да еще в лес. Да еще ночью.

Водовозов улыбнулся своей мимолетной улыбкой.

На бледном лице его были видны только глаза да темно обведенные коричневые губы. Вкруг глаз залегли такие глубокие синие тени, что казалось, сами глаза его из черных стали синими, и было непонятно, видит ли он что-нибудь сквозь эти синие круги, «Икона, — улыбаясь про себя, подумал Борис, — святой Феофилакт». Рядом с этим нежным лицом странно шершавым и даже жарким, как растрескавшаяся земля, выглядело лицо Дениса Петровича.

«Вот мы и опять вместе», — думал Борис.

Он стоял и играл своим револьвером. Ему нравилось ощущать на ладони тяжесть металла, ему нравилось чувствовать себя равным в этом мужском союзе.

— Бедный мой «смит», — сказал он, — так и не удалось ему ни разу выстрелить.

— Ну и что же, — спокойно ответил Берестов, — эта штука очень мало что может.

— Положим, — отозвался Водовозов.

— Ну убить, — продолжал Денис Петрович, — конечно, да это невелика честь.

— Но как же: «Тише, товарищи, ваше слово, товарищ маузер», — сказал Борис.

— Я тебе прямо скажу, я предпочел бы маузером гвозди заколачивать.

Водовозов повернул к нему лицо.

— Сколько раз ты в человека стрелял? — спросил он. — И сколько раз будешь?

— Я стрелял на войне. Я стрелял, защищая. И, кстати, это не доставляло мне удовольствия. А уж воспевать это дело я бы и совсем не стал. Но ты мне все-таки скажи, какого черта понесло тебя в лес?

Водовозов откинулся на подушку и завел руки под голову. Он глядел в потолок и вспоминал.

Крупные капли косо летели в лицо, глухо били в кожанку, под сапогами расхлестывалась грязь. Он шел тогда с единственной целью — добраться до бандитского гнезда. Любой ценой. Самому. Пожалуй, была еще одна мысль: чем скорее все это кончится, тем лучше. Впрочем, где-то в глубине, быть может, была и еще одна — все-таки остаться в живых.

— Кто тебя?

— Не знаю. Я нарвался на них неожиданно в темноте. Стрелял я в Карпова, это я видел, а кто ударил в спину — не знаю.

Водовозов смотрел в окно. Оно было еще открыто, из сада пахло грецким орехом — это пахли палые и пригретые солнцем листья, запах осени. День был ясный, полный того осеннего солнечного блеска, в котором есть что-то предательское, — должно быть, потому, что понемногу уже тянет слоями холодный воздух и нет надежного тепла.

— Полезная в общем была операция, — насмешливо сказал Денис Петрович.

Павел Михайлович повернул голову. Берестов сидел и курил. Потом он нагнулся и посмотрел на ноги. Огромные, грубо покоробившиеся и разбитые сапоги его стояли на ковре. В трещины и впадины их кожи намертво въелась каменная грязь. Денис Петрович переставил сперва одну ногу, потом другую, и по лицу его было видно, что ему очень бы не хотелось наследить. Водовозов смотрел на него с улыбкой.

— Ты когда догадался-то? — спросил он.

Берестов потянулся к пепельнице — бронзовой ладони в бронзовом кружевном манжете — и стряхнул пепел.

— Если бы не Борис, — сказал он, — я бы и вовсе не догадался.

— При чем же здесь я? — вставил Борис.

— Ты рассказал мне про девочку, которая тащит за собою смерть. Помнишь?

Еще бы не помнить! Борис потом видел Машу раза два в клубе, в самые горячие дни, когда у него не было и минуты свободного времени. Девушка проходила мимо него очень быстро, не поднимая глаз, ему казалось, что она жалеет об их разговоре и хотела бы его забыть.

— Как же ты все-таки догадался?

— Видишь ли, Пашка, понять, что дело в женщине, было нетрудно. А вот какую роль она здесь играет и в чем тут суть, над этим пришлось поломать голову. А потом я сообразил…

— Что Водовозов сдрейфил.

— Знаешь, друг мой, бывают случаи, когда самый дорогой человек как раз и не может помочь… как бы тебе сказать, он стоит слишком близко для этого. Тебе казалось, что ее нельзя взять и увезти, и в самом деле, с тобою бы она не пошла, так как именно за тебя и боялась. А вот стоило появиться мне, человеку ей чужому, и я показался ей Георгием-Победоносцем. Встретиться с ней помог мне Ряба. Я сказал ей: «Все будет в порядке, сидите дома, никуда не выходите и не пугайтесь, когда в ваш дом придут с облавой и арестуют именно вас». Это было в день, когда ты пропал. Я понял, что нельзя медлить. Она сидела дома и ждала. И хотя я послал за нею Рябу, который, предъявляя ордер, наверно, прижимал руку к сердцу и улыбался, она от страха не смогла сказать, как ее зовут.

Водовозов по-прежнему смотрел в потолок.

— Бедняга, — сказал он.

— А кто же еще, — ответил Денис Петрович.

— Я думал было выпустить ее на суд, — продолжал Берестов, — но она была в таком состоянии, что об этом не могло быть и речи. Но это еще не все. Оказывается, она решила идти ко мне и все рассказать, а так как была уверена, что я непременно всех тотчас расстреляю, то приготовилась к смерти. В этом уж, Пашенька, твоя заслуга. Это ты ей так меня расписал. Ну да ладно. Правда, какая-то вера в меня у нее все-таки была, она надеялась, что, рассказав мне правду, тем самым спасет тебя. Зато уж в собственной смерти была уверена. А когда рассказывала, твердила через каждые пять слов: «Он ничего не знал. Все я, одна только я». И, чтобы я лучше понял, добавила: «Я офицерская дочь, и я это сделала».

— Вот бедняга, — повторил Водовозов.

— Когда вы читали на суде это письмо, — сказал Борис, — мне казалось, что вы делаете очень опасный шаг.

— Еще бы, — спокойно ответил Денис Петрович, — но я рассуждал так: во-первых, другого выхода у меня практически нет. Во-вторых, землянку нашел, в конце концов, Павел, без него и без Маши это дело, может быть, и вовсе не было бы распутано. Суд не мог этого не учесть.

— А Морковин? — спросил Борис.

— Да, это опасность, — так же невозмутимо ответил Денис Петрович, — это всегда опасность. Сейчас он, конечно, будет тише воды, ниже травы — некоторое время, но Морковин есть Морковин.

— Это вроде профвредности, — сказал Борис.

— Нет, — медленно сказал Водовозов, — я наше дело люблю. Я люблю, когда идешь ночью по чердаку, темень, и ты знаешь, что в ней может быть смерть. Идешь весь собранный, сам себя чувствуешь! Как в мороз. Хорошо!

— А, заговорил, — откликнулся Денис Петрович. — А помнишь конные атаки?

— Еще бы мне не помнить! Ветер! Конь под тобой… И ты в лавине, а впереди…

— Это впереди. А позади мясо наворочено и потроха.

— Денис Петрович, — приподнимаясь на локте, сказал Водовозов, — ты, часом, не в монахи ли собрался?