Большая книга о новой жизни, которую никогда не поздно начать (сборник)
Шрифт:
Забитый до краев всякой всячиной, будто парк культуры и отдыха, затягиваемый паутиной и зарастающий сорняками, сад очень тревожился о своей дальнейшей судьбе. Раньше в нем было весело, а теперь как-то сонливо. Его хозяин и садовник утратил охоту к путешествиям. Вообще много чего утратил!
Конечно, когда все за тебя делают, лень и праздность одолевают, подкрадываясь со всех сторон. Доходит до того, что ленишься почесаться или даже поесть.
Шухлик подремывал в золотом шатре. Челка красиво разделена на две прядки и завита. Расчесанный хвост украшен золотыми шариками. Не простой осел, а какой-то падишах!
Ублажал его пожилой образованный орангутанг, доставленный джинном из цирка. Кормил восточными сладостями – засахаренным миндалем, персиками, начиненными изюмом, и прочими лакомствами, которые никогда не кончались в расшитом бисером парчовом мешочке. Разминал ноги, шею и спину, почесывал хвост и копыта, обмахивал страусиным веером.
Шухлика иногда подташнивало от такой жизни, но он терпел, думая, что лучшей быть не может. Куда же лучше, когда есть все, чего ни пожелаешь?! И полный покой, от которого, вероятно, и тошнит временами.
– Позволение?! – услышал он голос Малая из-за полога шатра.
И промычал изменившимся голосом, как откормленный бык, которому уже пора на бойню:
– Позволение!
– Мой господин, – вздохнул Малай, оглядевшись. – Я в затруднительном положении. Поглядите на мои размеры.
Рыжий ослище с трудом приподнялся на шелковых пуховых подушках.
– Да ты на меня взгляни! Как говорит мама, – очень возмужал…
– Сущая правда, блаженный повелитель, – поклонился джинн. – Вы так окрепли и поздоровели, что, думаю, в силах исполнить просьбу вашего покорного слуги. Отпустите навестить родственных духов! Нужен отпуск, чтобы прийти в себя! Если еще хоть чуток подрасту, застряну навеки меж игральных автоматов.
– В общем-то я не против, – замялся Шухлик. – Но все-таки отпросись у мамы…
– Слушаю и повинуюсь, – понурился Малай и вышел из шатра.
Задача и впрямь была не из легких. Куда сложнее, чем строительство метро!
Мама-ослица долго упрямилась – она и представить теперь не могла, как жить без джинна. А вдруг сломается телевизор или застрянет лифт?!
Бедный Малай совсем было отчаялся, но тут-то его и осенило, или озарило, что не так уж часто выпадает даже на долю чистых духов. Он пообещал вырастить в саду Шифо новое дерево, а именно – древо желаний, которое подменит его на время отпуска.
И, не мешкая ни минуты, создал нечто удивительное – великолепную помесь сосны с пальмой. А на макушке – невидимый с земли зеленый глаз, смотрящий в небо.
Этот глаз заглядывал на самое небесное дно, откуда обычно и приходят исполнения желаний.
Мама-ослица, не церемонясь, тут же испытала дерево, превратив для начала рыжую лисоньку Корси в чернобурку.
В общем-то она не для себя старалась, а для своих ближних, хотя ее заботы выходили подчас для них боком.
Черепахе Тошбаке заказала золотой панцирь с бриллиантами по краям. Старушка, увидав себя в таком царском наряде, попросила еще и небольшой трон со скипетром.
Сороке Загизгон достался прекрасный орлиный клюв и пышная разноцветная грудь попугая. А тушканчик Ука стал сумчатым величиной с кенгуру.
Мама-ослица была в восторге.
Раньше ей приходилось обращаться к джинну через сыночка, поскольку Малай только ему подчинялся. Нередко что-нибудь искажалось в ее желаниях. Зато теперь она могла командовать деревом самолично, как хотела, без всякого стеснения.
Перед дальней дорогой Малай зашел проститься со своим господином. Всхлипывая, еле протиснулся в золотой шатер.
– Пощадите! Чувствую себя кругом виноватым! – воскликнул он.
– Да что такое? – не понял Шухлик. – Гуляй, сколько душа пожелает! Приходи в себя. Ты же оставил нам дерево желаний!
– То-то и оно! Поэтому и говорю – кругом виноват! – И Малай, будто дрессированный слон, упал на колени. – Но, клянусь, все исправлю!
Уже выходя, не сдержался и заревел, как ребенок, горючими слезами. Такого с ним отродясь не бывало.
Позабыв о своих возможностях, джинн просто скакал поспешным ослиным галопом на родину, в страну огненных духов по имени Чашма.
И все же он печалился, хотя всегда, даже томясь в крохотном горшочке, знал, что каждый миг этой жизни – счастье.
Привычка
«Странный мне джинн достался, – думал Шухлик, задремывая среди пушистых ковров и мягчайших подушек. – Впрочем, без него будет, наверное, грустно…»
Он заворочался, ощутив вдруг, как отлетает сонная нега и нарождается невнятное беспокойство, словно чего-то не хватает. Правда, трудно разобраться, чего именно.
От сытой и довольной жизни очень быстро наступает отупение. Иногда быстрее, чем солнце уходит за край земли.
А если благополучие длится бесконечно, от него можно так затосковать – хуже, чем от горькой беды. Если кажется, что всего достиг, всего добился и некуда стремиться, то хоть ложись и помирай или вой с тоски.
Даже не знаешь, чего еще пожелать. И это так мучительно!
Шухлик уже привык, что все исполняется само собой, без всяких усилий.
Хочешь золотой шатер – пожалуйста! Вот тебе и пуховые подушки, и пожилой орангутанг с опахалом из страусиных перьев!
Вообще-то сквернее привычки нет ничего на этом свете! Привычка, как смерть. Она, эта привычка, притупляет и убивает чувства. Не все, конечно.
Есть чувства внешние и чувства внутренние, то есть душевные.
Пять внешних чувств – глаза, уши, нос, язык, да и вся кожа – рассказывают душе об окружающем мире.
Душа раздумывает, осознает, где, к примеру, добро, где зло, где радость, а где горе, и выращивает целый сад внутренних чувств. Их множество, и они такие разные, что не перечесть. Вот их-то и губит привычка. Она, как прожорливая гусеница, все поедает – любовь и ненависть, жалость и сострадание, стыд и раскаяние. Не остается ни удивления, ни сожаления, ни восторга. Никаких порывов и страстей.
Увядает сад чувств. И в душе – болото. В лучшем случае – чертополох, лопухи, сныть, крапива да медвежье ухо. Словом, сорняки.
Если честно, без душевных чувств ты глух, слеп и нем. И, хочется добавить, глуп.
Что-то вроде дождевого червяка. Ползешь куда-то, набивая брюхо. Вот и вся жизнь!
Хотя для кого-то, возможно, и такая хороша.
Душа засыпает, как сурок дядюшка Амаки в норе. Безучастная, безразличная. Привычная ко всему. А это действительно ужасно!
Тогда и райский сад становится адом.