Большая книга о новой жизни, которую никогда не поздно начать (сборник)
Шрифт:
Ведь ад – это совсем не то место, где мучают и поджаривают на сковородке.
Ад – это такое состояние бесчувственной души, когда все вокруг растворилось, улетучилось, стало будто бы невидимым.
Как говорил учитель Диван-биби, чувства внешние угождают телу, а чувства внутренние возносят в вечность.
Телу-то, конечно, угодить проще. А вот вознестись да еще в вечность – очень мудрено!
Увы и ах! – увяли и засохли чувства Шухлика. Иначе говоря, отупели.
По привычке он просыпался, смотрел и дышал. Изредка ходил и часто ел – по привычке. Его давно ничего не трогало и не беспокоило.
Какая там мама? Какие там друзья? Какая Ок-Тава? Он позабыл обо всем на свете.
Словно тучный дождевой червь. Даже рыжая шкура побурела под цвет земли.
К счастью, чувства, как всякое садовое растение, не только умирают, но и возрождаются – побеждают привычку. Хотя это непростое дело. Иногда требуется настоящее чудо, чтобы чувства очнулись. А привычка – коварная особа. Вместе с чувствами губит и чудеса.
Это кажется невозможным, но и к чудесам быстро привыкаешь. Особенно когда они вокруг тебя и повторяются ежедневно.
Все уже давным-давно привыкли к небесам, к звездам и луне, к цветущим деревьям и к их плодам, к струящейся в реках воде…
Если бы на небе каждый день появлялась, к примеру, дюжина радуг, по которым можно было восходить куда захочешь, и к этому вскоре привыкли бы, найдя научное объяснение. Да к тому же кто-нибудь обязательно купил бы эти радуги и начал билеты на них продавать.
Вот и Шухлик привык к своему райскому саду Шифо, к джинну Малаю и к дереву желаний. Разучился чуять всей душой чудесность. И все принимал как должное, как само собой разумеющееся, будь то батон из булочной или каша из топора, приготовленная джинном.
Такое, к сожалению, случается очень часто.
Далеко не каждый умеет по-настоящему слышать, ощущать и созерцать. Хотя весь мир вокруг нас – чистое сокровище. На каждом шагу, в каждой ямке от копыта – чудеса! Да только как их разглядишь, когда с чувствами плохо?
Смотришь, а не замечаешь. Слушаешь, а не слышишь. То есть все кажется понятным и обычным, простым и заурядным, точно из учебника природоведения.
Ну, разумеется, солнце всходит и заходит оттого, что Земля вращается. Ну, конечно, облака над головой собрались потому, что испарения воды поднялись в небо. А когда накопилось слишком много капелек, они, безусловно, не удержатся в воздухе и прольются на землю дождем.
Эка невидаль! Никаких чудес! Одна лишь скучная привычка ко всему – к самой жизни.
И все-таки любую, самую злокозненную привычку можно одолеть.
Вот теперь что-то растревожило Шухлика и звало, неизвестно куда и зачем. Кряхтя, он поднялся с пуховых подушек и вылез из золотого шатра. Постоял, огляделся. И первым из чувств воскресло удивление.
«Неужели мне и впрямь еще чего-то нужно?! – размышлял Шухлик. – Да разве может такое случиться в саду Шифо?»
К счастью, в любом райском саду обязательно чего-нибудь не хватает. Ну, хотя бы тех же волнений, тревог и переживаний. Без них жизнь останавливается, и все засыпает мертвым сном.
Шесть частей ночи
Шухлик, отдуваясь и переваливаясь, как свиноматка, прошелся по вечернему саду. Уже забыл, когда ходил так в последний раз.
Шелестели листья, перешептываясь с травой. Журчал ручей, спеша рассказать какую-то новость пруду. Мерцали на небе первые звезды, будто подмигивали уходящему солнцу. И такой между деревьев струился воздух, что хотелось его полизать.
Открыв рот, Шухлик неожиданно почувствовал, что ужасно хочет петь, – аж язык чешется!
«Вот чего мне не хватало, – понял он. – Славы певца!»
Не откладывая дело в долгий ящик, начал разучивать арии из опер и романсы, но получалось все не слишком хорошо, как-то неудачно.
Когда Шухлик влезал на колесо обозрения и затягивал какую-нибудь серенаду, – йо-го-го-йо-ия-ия-ия! – сад Шифо тяжко вздыхал и грозился зачахнуть, а его обитатели прятались по норам и гнездам.
– Дорогой мой, – говорила мама. – Среди ослов крайне редко встречаются умелые певцы. Пожалуй, я о таких и не слыхала. Может, только предок Луций умел петь как следует. У тебя, сынок, куча других достоинств. Ну зачем тебе пение?
– Что я могу поделать, – вздыхал Шухлик, – если душа вдруг запела…
– Но горло-то не приспособлено! – сердилась мама. – Когда совсем невтерпеж, уйди в укромный уголок, подальше, или спустись в метро и пой, сколько хочешь.
– Петь для себя – это глупо, – не соглашался Шухлик. – Нужны слушатели!
Однажды, на ночь глядя, он вспомнил мамины рассказы о превращениях Луция.
«Отчего бы не попробовать? Может, стану ненадолго певчей птицей! Хоть разок спою так, как хочется. Изолью все звуки, накопившиеся в душе!»
Колдовской мази, конечно, не было. Джинн Малай в отпуске.
Шухлик отправился прямиком к дереву желаний, на котором раскрылись огромные розовые цветы, мигавшие лепестками. Подождал минут пять и запел. Но голос совсем не улучшился. Может, мама-ослица утомила дерево своими запросами?
Тогда он нащипал полный рот лепестков и тщательно, как верблюд, пережевал. Слишком пахучие и щекотные! Поморщился и проглотил.
Ничего особенного не произошло. Просто какая-то сила внезапно подняла рыжего осла на вытянувшиеся задние ноги. Копыта вдруг разлапились, обращаясь в ступни и ладони. Надежная толстая шкура утоньшилась и оголилась, а хвост вообще исчез. Стало лучше видно, зато хуже слышно, и нюх притупился.
Шухлик, покачиваясь, неуверенно шагнул на двух ногах и едва не упал с непривычки.
«Что такое?! – ужаснулся он. – На кого я похож?»
Добрел на четвереньках до пруда и глянул в воду. Оттуда на него испуганно взирал неизвестный молодой человек. Голова в сравнении с ослиной – круглая, маленькая, и нос торчит, как клюв, эдак отдельно от остального лица. Словом, глаза бы не видели!
Шухлик чувствовал себя настолько неуютно в новом обличье, что позабыл о пении. Спотыкаясь, побежал к маме.
Мелкий человечий язык плохо слушался. Коверкая слова, Шухлик промычал:
– Мва-мва, йэто ия-ия!
– Ну, вот! – ахнула она, все же узнав сыночка по голосу. – Доигрался! Бедный мой, что же нам теперь делать?!
Мама, конечно, здорово растерялась. То начинала скакать вокруг Шухлика, то останавливалась, горестно прядая ушами.
Только что был ее чудесный рыжий толстяк и вдруг – нате вам! – какой-то малознакомый парнишка.
На мамины вопли сбежались и слетелись все жители сада. Долго совещались, как быть, и порешили – утро вечера мудреней. Черепаха Тошбака так и сказала, а лис Тулки добавил: