Чтение онлайн

– На трамвае поедешь зайцем. По-моему, тебя это не смущает, – заметил Семеныч, сметая деньги в ящик стола. И выбил мне чек с надписью: «Спасибо за покупку».

– А где взять крысу? – спохватился я.

Семеныч, получив деньги, с занятым видом переставлял фигурки на витрине.

– Какая разница! Поймай на помойке, купи в зоомагазине… Только нужно ее не душить, не давить, не топить, а зарезать и живой кровью окропить божка. Лучше всего возьми большие ножницы и оттяпай ей голову. Вам обоим будет меньше мук.

Когда я проходил мимо парней в косухах, они посторонились. Не верилось, что это те самые старогородские, которых наша районная шпана боится до дрожи.

– Пацан, ты не с Заречья? – спросил один.

– С Космонавтов, – сказал я, оглядываясь на Семеныча: накостыляют или при нем постесняются?

– Жалко, а то у нас работа в Заречье. Могли бы тебя подвезти. Ну, будь! – И старогородский пожал мне руку.

Выйдя из магазинчика, я сел на мокрую скамейку. Голова плыла. У витрины, подтверждая, что старогородские – самые настоящие, стояли два мотоцикла.

Если рассказать в школе, как взрослый старогородский парень пожимал тебе руку и жалел, что не может подвезти, – не поверят. По мне-то век бы их не знать. Когда они сотней мотоциклов мчатся по своим таинственным делам, тесня к обочинам даже полицейские машины, я не хочу быть ни с ними, ни против них. Но для многих познакомиться со старогородскими – все равно что сыграть за сборную на первенстве мира по футболу. Так же хочется и так же невыполнимо, потому что старогородские не принимают чужаков.

К остановке подходил трамвай, я подбежал и успел вскочить на подножку, когда двери уже захлопывались. За окном проплыл байкерский магазинчик. Было видно, как в глубине качаются на огромном куске сыра манекены с мышиными головами. Я подумал, что никогда не смогу отрезать голову живой крысе и не узнаю, действует ли магия куколок.

Если кто-то до сих пор не понял, я трус и уже почти не стыжусь этого. Еще в прошлом году я мог подраться с тем же Салом почти на равных. Но за лето Сало связался с крутыми, и настали черные дни. Наш класс, который считался дружным, развалился на кучку трясущихся одиночек. Сало всех обломал одним подлым приемом. Скажем, он бьет моего друга Витьку Воскобойникова. Я заступаюсь, назавтра Сало приводит кодлу, меня хватают и держат, а Витьку всерьез бьют за то, что я заступился. В следующий раз Сало крутит Витьке руки, а я жду, когда он закончит, держу Витькину сумку. Потом мы вместе идем домой и пытаемся болтать, как раньше, но как раньше не получается. И стыдно нам, и нет нам прощения, хотя мы оба, кажется, ни в чем не виноваты. Дружба умирает.

Мы с Витькой еще долго продержались. Дольше, чем остальные. За это Сало сделал меня своим рабом и мучает каждый день. А Витьку родители перевели в другую школу.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу Сало!

У бабули опять собрались ветераны образования. Мне удалось показаться из-за двери неподбитым глазом и удрать к себе.

Попав к Салу в рабы, я научился маскировать следы его развлечений. В подбитый глаз – капли, на синяк – мамин тональный крем. Нащелканные уши еще болели. Они торчали из волос, как два красных фонаря. Я соорудил себе наушники из пакетов со льдом, покормил рыбок и сел за уроки.

Раньше я не напрягаясь учился на четверки, а сейчас вдвое больше сижу и все равно хватаю трюндели. Потому что думаю не о том. Учу историю и думаю о Сале. Делаю математику и думаю о Сале… Может, правда убить крысу? А что, белых крыс специально выращивают на корм удавам. Я сам видел в зоомагазине: подходит женщина со старой переносной клеточкой, берет двух-трех, а у самой лицо брезгливое. Ясно, для чего берет. Может, она домработница у богатенького, который держит удава для экзотики, а может, жена змеиного дрессировщика. Если бы крысе предложили выбирать смерть, она бы согласилась, чтобы ей отрубили голову, как Марии Антуанетте. Все лучше, чем быть заживо проглоченной удавом.

– А щи-то! – заглянула в комнату бабуля. – Паша, почему ты не ел щи?!

– Потому что ты не дала, – огрызнулся я, и совершенно напрасно. Бабуля задержалась на секунду, чтобы ответить: «А ты сам разве маленький?» – и за это время до нее дошло, что наушники на мне какие-то не музыкальные.

– Это еще что за новость?! – Она подошла ближе и разглядела весь мой джентльменский набор, от подбитого глаза до красных ушей. – Паша, тебя опять бил этот негодяй?!

– Не этот, – честно сказал я.

– Не лги мне, Павел. Он сводил с тобой счеты! – сделала открытие бабуля.

А я совсем разозлился и ответил:

– С тобой. Я не таскал его в полицию из-за пары кроссовок. Это сделала ты, а побили меня. Пожалуйста, учти это в следующий раз, когда будешь бороться за справедливость.

Бабуля как следует подумала и совершила еще одно открытие:

– Ты что же, считаешь, надо было не ходить в полицию, а оставить этому негодяю кроссовки, купленные твоими родителями на далеко не лишние деньги?!

Я ответил, что именно так и считаю: правда – хорошо, а счастье лучше.

– Это говоришь не ты! Это говорит твоя истерзанная страданиями плоть, – театрально заявила бабуля. – Можешь обижаться, но я звоню в полицию!

– Валяй, – сказал я, – гробь единственного внука! Пускай меня опять изобьют, зато Сало приведут в полицию и погрозят ему пальчиком! Хотя в этот раз даже пальчиком не погрозят, потому что били меня его дружки, а Сало типа ни при чем.

Но это не остановило бабулю.

– На то и правоохранительные органы, чтобы разобраться, – заявила она и, взяв телефонную трубку, ушла к своим ветеранам.

Я подслушал под дверью. Бабуля рассказывала, какая она принципиальная, а ветераны поддакивали. Потом все хвастались, какие у них выросли крутые ученики: у кого лейтенанты полиции, у кого полковники.

Беда в том, что мне сейчас не помог бы даже генералиссимус Интерпола. Сало – малолетка, против него нет законов. Если завтра он распилит меня на кусочки тупой пилой, его не посадят в тюрьму, а отправят подлечиться от волнений в дурдом санаторного типа.

Я выложил из сумки учебники. Голые куколки лежали отдельно, в сумочном кармане. Закатившаяся в угол голова божка разевала черный рот, прося крови.

Первое убийство я совершил тут же: завернул в наволочку и бесшумно раздавил свинью-копилку. Для меня она была почти как член семьи, даже роднее рыбок – три года стояла на полке, весело подмигивая из-под красной косыночки. В прошлом году свинка переполнилась, но разбивать ее пожалели, и папа вытряхнул монеты с помощью ножа. После этого я бросал в нее только бумажные деньги.