Чтение онлайн

А теперь – время дорого, подходите к Родриго, он объяснит каждому из вас, что надо делать. Лошади и поклажа готовы? – И министр, еще раз поцеловав дочь и жену и прошептав Элеоноре несколько слов на ухо, махнул рукой и быстро зашагал к выходу из столовой, а потом и к выходу из дворца. Быстро сбежав со ступенек своего дома, он решительно шагнул в распахнутую для него дверь кареты, и через мгновение шестерка прекрасных андалусских коней уже выносила его из ворот палаццо под тонкий свист хлыста, никому не заметные скупые слезы Элеоноры и наводящий жуть на все вокруг резкий свист конюха. А еще через мгновение от маркиза и его кареты остался еле слышный затухающий вдали глухой стук копыт.

Яс сидел у окна в огромном, как ему казалось, белом самолете с папой и мамой и радостно болтал своими тонкими ногами в белых парадных гольфах. Он не мог поверить, что сейчас, наконец, произойдет это чудо – он первый раз в жизни поднимется в небо. До этого он летал только во сне, да и то иногда не летал, а падал с их балкона. Ему, внуку летчика, оказавшемуся впервые по ту сторону аэропорта, сейчас все было важно и интересно. Он пока еще был слишком мал, чтобы знать, как называется их самолет, что отъезжающая от самолета машина с лестницей называется трапом, и что красивые девушки, встречавшие их у входа в салон зовутся стюардессами. Но его рецепторы, органы чувств и мозг работали в то утро на максимуме. Взлет самолета и уменьшившиеся как по мановению волшебной палочки деревья, дома и машины за иллюминатором вызвали у него тихий вздох восторга, а белые кучевые облака, впервые оказавшиеся под ним, да еще в такой непосредственной близости, заперли от волнения этот вздох в маленьких легких. Как передать словами то чувство, охватившее Яса в то утро? Этот была мешанина из восторга, спокойствия, чувства отчего дома и острого желания выпрыгнуть в окошко иллюминатора, чтобы зарыться с головой в этот белоснежный и упругий пух кучевых облаков. А потом прыгать на них вверх-вниз, как на батуте! Облака, думалось Ясу, наверное, также хороши и для того, чтобы откусывать от них большие куски и отправлять себе в рот, как сладкую вату, только это будет, наверное, вата со вкусом снега. Он, расплющив о стекло иллюминатора свой нос в свиной пятачок, смотрел на проплывающие мимо громады воздушных замков. Величественный небесный пейзаж за окном вытеснил все остальное, и Яс, замерев в кресле, пристально разглядывал детали каждого облака на фоне безупречной синевы, пока они не поднялись уже совсем высоко.

Свое первое возвращение на небо он будет помнить всю оставшуюся жизнь. Яс, будучи взрослым, вообще всегда поражался этой способности детской памяти уместить в воспоминаниях столько эмоций, мест и событий первых лет жизни. Все путешествие глаза его оставались широко открытыми с утра до момента погружения в сон. Вначале Кишинев, потом Одесса, куда они поехали из Кишинева, и конечный пункт – Гагры в Абхазии, которые для него были просто «Черным морем». Эта, самая первая его поездка оставила в памяти столько открыток, что хватило бы на целый альбом.

Огромен и разнообразен был Советский Союз своей одной шестой частью суши. Дедушка Миша был из рощ Подмосковья, бабушка Надя – из таежных лесов Забайкалья, его мама родилась в незнакомой Прибалтике, отец – тоже на Дальнем Востоке, он сам – в горно-степной Алма-Ате. Это только то, что он мог уместить в своей голове. И вот теперь – какой-то Кишинев, до которого лететь почти полдня. И это все их Родина! Погостить в Кишинев их пригласила близкая подруга мамы тетя Катя. Самая красивая из всех ее подруг, натуральная блондинка невысокого роста, с безупречной, и не только на вкус Яса, фигурой. А уж он немного разбирался в женщинах с недавних пор, как стал подглядывать за ними через сетку Рабица в детском саду. Тетя Катя совсем недавно вышла замуж за черноусого красивого молдаванина дядю Колю, которого она встретила, когда тот приехал в командировку в Алма-Ату. Ясу оба они очень нравились, он тоже любил представлять их, как тех своих персонажей за забором детского сада. Спустя много лет, когда он посмотрел фильмы с участием Брижит Бардо, он понял, почему тетя Катя притягивала мужчин. Ну, может у тети Кати губы были чуть тоньше, но это ничуть не умаляло ее красоты. Так что совсем неудивительно, что высокого красавца-инженера из Кишинева она покорила с первого взгляда.

Ни один другой ребенок, рожденный вне СССР, не мог почувствовать этой мощи: страны, раскинувшейся на многие тысячи километров с запада на восток. И сейчас, после шестичасового перелета, они ехали из аэропорта в родительский дом дяди Коли. Ясу запомнились только таблички с названиями улиц на непонятном ему языке, да еще красивый, немного сказочный вокзал из кирпича цвета туфа с разноцветными изразцами. Таких изразцов он до этого никогда не видел – вот и все из Кишинева, что он запомнил в ту свою поездку. Дома, где они гостили у друзей его родителей, он не запомнил совершенно.

Еще, кроме вокзала и надписей, в его памяти навсегда осталась горькая досада, когда взрослые пообещали ему поехать ночью в поле разжигать большой костер и запекать в нем кукурузу. Яс еще никогда не видел большого костра, только маленький, в котором они на даче жгли сухую траву, а кукурузу в Алма-Ате и вовсе не запекали, а отваривали и потом ели, обильно посыпая солью, что было божественно вкусно. Яс, конечно же, по закону подлости, заснул в тот вечер так рано и спал так крепко, что взрослые уехали в поле без него, оставив Яса на попечение родителей дяди Коли. А больше ничего и не осталось в памяти о Молдавии. Что они делали все остальные дни? Что ели, что пили, куда ездили? Нет, не вспомнить. Но может быть, маленький Яс не сохранил в памяти Молдавию из-за того, что дядя Коля иногда ругал его любимую тетю Катю? Детская память ведь не только хороший летописец, но и отменный психолог. Их брак скоро распался, а начали они ссориться уже на свой медовый месяц. Мама ему потом рассказывала, что дядя Коля постоянно ревновал ее. Ревновал страшно и бешено, не только к любому столбу, но даже к тени от этого столба – вот какой побочный эффект вызвала у него большая красота его молодой жены.

Так что память Яса, не желая хранить воспоминаний о несправедливостях к любимой им тете Кате попросту затерла все эти дни, и от Кишинева в его голове остались только красивые изразцы вокзала.

Как бы там ни было, это было только начало его волшебного путешествия. Вскоре Яс с родителями, уже без молдавских Отелло и Дездемоны, продолжили свой путь к еще одной яркой открытке того альбома – всегда цветущей Одессе. Яс, как и любой из его ровесников, плохо ориентировался в маршруте поездки – его мозг воспринимал путешествие не как точки на карте проделанного ими пути, а как набор ярких фотографий, напечатанных памятью из увиденного и прочувствованного. В Одессе они были только проездом, и поэтому жемчужина у моря у запомнилась ему не как морской город с пляжами, а как зеленые большие улицы с каштанами, эскимо и невероятными каменными статуями полуголых дядь и теть, поддерживающих балкон – что такое атланты и кариатиды ему в то время тоже было неизвестно. Вот какой он запомнил Одессу: он едет с мамой и папой в троллейбусе и смотрит, как очень красивая девочка на соседнем сиденье ест эскимо. Эскимо в те времена в его родной Алма-Ате не было по причине отсутствия соответствующей технологической линии, точно так же, как не было свободного предпринимателя, рыцаря рыночной экономики по причине отсутствия, в свою очередь, свободного рынка товаров и услуг. Поэтому, увы, завезти этот божественный продукт в Алма-Ату было некому. Попробовать эскимо, так же, как и клубничную жвачку было настоящим счастьем для любого алма-атинского дошкольника. Но если жвачку все-таки привозили из других городов командировочные и родственники, то как привезти эскимо, которое растает? Так что ничто не шло в сравнение с этим шоколадным холодным бруском на палочке.

В Одессе эскимо как раз продавали, прямо на вокзале, но, как назло, по дороге из Кишинева у Яса разболелось горло, и его мама, несмотря на все стенания и ручьи слез, оставалась непреклонной. Это уже было чересчур. Мало того, что они не взяли его смотреть на дурацкий молдавский костер, горел бы он синим пламенем, так теперь отказывают в самом желанном лакомстве на свете? Мир рушился в череде непрекращающихся издевательств, – и от кого? Его родной мамуси. Яс, глотая слезы, отвернулся к окну: еще не хватало, чтобы все люди, живущие в этом незнакомом городе заметили, что он разревелся.

Утренний троллейбус, между тем, подвывая своим электрическим нутром, вез Яса по – он понял это сразу – очень красивому городу. Таких он еще не видел. В окно светило теплое летнее солнце, пробивающее густую, как из фильма-сказки, зелень каштанов и платанов, а прямо напротив него сидела красивая девочка. Эта девочка была старше Яса года на два, с большими миндалевидными карими глазами, пушистыми ресницами и длинными, до поясницы, каштановыми волосами. Эскимо она держала в левой руке, и пальцы тоже были очень красивые и длинные. Эти ее пальцы и тонкий розовый язык, слизывающий белые молочные капли на шоколадной глазури высушили в одну секунду слезы на глазах Яса. Он забыл про свою страшную обиду из-за горла, забыл про пейзаж за окном троллейбуса и теперь глазел на нее, не отрываясь. Она, отлично понимая направление его взгляда, задумчиво и очень ответственно ела, смотря при этом то на мороженое, то в окно вдаль, но никогда – напротив. Когда Ясу с родителями пришло время выходить в центре, и мама взяла его за руку и повела к дверям, он все не мог оторвать взгляд от ее красивого лица, выворачивая шею на, немыслимый градус. И ура! Она все-таки посмотрела, в самый последний момент, когда Яс уже стоял на ступеньках на выходе, наградив его серьезным и долгим взглядом. За такой взгляд он и эскимо отдал бы, если бы оно у него было. Яс и родители вышли, троллейбус уехал. Все в этом мире быстротечно, как ни выворачивай шею.

Однако, Яс сразу же забыл и эту несправедливость судьбы, и помогли ему каменные дяди и тети, те самые атланты и кариатиды. Они настолько не вписывались в мир, знакомый Ясу, выросшему в хрущевке на окраине Алма-Аты и не видевшему ничего, кроме прямоугольно-казенного советского архитектурного стиля, что Яс, увидев их, вот так запросто стоящих на улице и поддерживающих обычный балкон обычного жилого дома, обомлел. В его родной Алма-Ате скульптура не имела права поддерживать балкон обычного жилого дома, ей полагалось стоять на высоком постаменте где-нибудь в центре площади. Полуобнаженной ей тем более быть не полагалось, а полагалось быть одетой в пальто, ну, или на худой конец, какое-нибудь длинное платье. Кариатид с нагой грудью сознание Яса еще могло в себя вместить: они были поменьше размерами и располагались высоко над землей, так что казались просто элементами декора стены. А вот местные каменные бородатые мужики были почти абсолютно нагими. Перекрещенная на причинном месте каменная полоска материи, небрежно наброшенная на их мощные бедра, превращалась в усеченную книзу колонну с обрамлением из каких-то листьев, а та уже внизу опиралась на выступ в стене. И таких роскошных полуголых мужиков на один, всего один советский балкон было целых четыре! В чьей, интересно, квартире такие красавцы держат балкон? – маленький Яс все же нашел силы стряхнуть с себя это наваждение и побежал догонять родителей, которые уже успели отойти довольно далеко и теперь махали ему руками.

– Мамочка, ты видела этот балкон? И этих дядек из камня? – закричал Яс на всю улицу. Но мама попросила его не отставать – нужно было спешить в аэропорт. Еще один перелет и он, наконец, увидит море.

Черное море. Как рассказать сегодняшним детям, что значило это словосочетание для ребенка, родившегося в центре Евразийского континента в конце 70-х в СССР? Как описать наркотический блеск глаз любого советского школьника при слове «Артек» и задумчивый взгляд любой советской женщины при слове «Гагры»? Черное море для советского человека, лишенного возможности свободного перемещения по миру, было самой настоящей dolce vita, советской Ривьерой, пусть и попроще в сервисе, чем курорты Лазурного Берега, зато намного реальнее. Как говорится, лучше суп харчо в Гаграх в жизни, чем лобстер в Монте-Карло на открытке.