Чтение онлайн

Сейчас уже и не поймешь после череды межнациональных войн, которые произошли на этих землях спустя всего пару десятков лет, как в СССР семидесятых те же народы на той же самой территории умудрялись жить мирно и так счастливо. Со всеми своими старыми счетами, обидами и территориальными претензиями. Думая не о счетах между собой, а о счете за ресторан. Почему это вылезло потом так быстро, как черт из табакерки? Тем более в этих, щедро омываемых рублями краях, которые и КПСС, и сам Господь благословили на счастливую и терпкую, как ночной аромат абхазской магнолии, жизнь? Все черноморское побережье Кавказа и Крым в те времена были одним большим цветником, букетики воспоминаний которого развозились советским народом в родные края после отдыха каждый год. Хотя, может быть, именно потому, что в этих местах, как, наверное, больше нигде в СССР, процветала так называемая «личная собственность», местные грузины впоследствии не выдержали искушения оторвать у соседа послабее кусок земли послаще. Но тогда, в семидесятых, в этих краях все было очень доброжелательно и сыто – тогда в этих краях человек был менее всего склонен воевать за что-либо – он вместо этого предпочитал сдавать комнаты. В одну из которых и въехал Яс с родителями летом семьдесят девятого.

– Мама, да это не дом, это целый дворец! – а балконы, ты посмотри! – Яс отлично запомнил этот дом в Гаграх, очень большой, но не роскошный особняк о двух этажах, с просторной террасой на втором из них, такой, что там можно было преспокойно позавтракать паре семейств среднего размера. Дом располагался не так уж близко к пляжу, но Ясу, привыкшему, как и все дети в этом возрасте, передвигаться исключительно бегом, это никоим образом не омрачало черноморский отдых. Только жаль, что мама все никак не отпускала его до пляжа без ее сопровождения и поэтому приходилось приноравливаться к родительскому черепашьему темпу.

Яс быстро и очень органично вписался в абхазский пейзаж. Сам он загорел буквально за пару-тройку дней до шоколадного состояния и, выходя на улицу, вполне бы себе смахивал за местного, если б не врожденная застенчивость, граничащая с робостью, когда он оказывался в не совсем знакомой ему компании. Местные дети вели себя совсем по-другому. Другое дело – в доме. Этот дом в Гаграх стал для Яса родным с первой минуты, ему понравилось в нем все с первого взгляда, и в первую очередь – хозяйка. На следующее утро после их приезда хозяйка дома, желая видимо, подчеркнуть свое расположение к их молодой красивой семье, собственноручно изжарила к завтраку тончайшие, ажурные как бельгийское кружево блинчики и пригласила их семью разделить с ней завтрак. Как потом объяснила Ясу мама, этой чести удостоилась только их семья из трех, проживающих вместе с ними в этом доме. Они же отдыхали дикарями, а это значило, что завтрак должны были готовить себе сами.

Этот завтрак стал первой драгоценной открыткой из его черноморской коллекции. Магнолии во дворе, огромный балкон, белый металлический стол с белой же кружевной накладкой, и хозяйка, еще очень привлекательная женщина, с по южному чуть обветренной, цвета топленого молока, кожей лица, с большими серыми глазами и морщинками по углам ее живого, с тонкими волевыми губами рта, накрашенного светлой розовой помадой. Эти губы ей очень шли, особенно, когда она улыбалась. Сейчас таких женщин становится все больше благодаря фитнесу и диетам, но тогда в СССР женская красота увядала обычно вместе с сорокалетним юбилеем. Яс не понимал, почему, но – такой необычной казалась ему эта улыбчивая, с загорающимися звездочками в ее глазах в такт улыбке, женщина. В ее натуральных светлых, выгоревших от черноморского солнца вьющихся локонах уже пробивалась седина, которую она и не скрывала. Но эта седина совсем не портила ее красоты, а, наоборот, подчеркивала природный блонд несколькими серебристыми прядями. Ее тонкие пальцы в красивых больших перстнях тоже уже покрыла мелкая благородная патина морщин, точно такая же, как в углах рта. В общем, описывай Яс хозяйку сейчас, он бы сказал, что она сошла с картин голландских мастеров 17 века.

– Тетя Елена, а можно еще добавки? – съев вторую порцию блинчиков спросил Яс, и тут же осекся, увидев, как вспыхнула от смущения его мама.

– Яс, ты как будто с голодного края, – сказала разрумянившаяся мама. – Ты и так у Елены Арнольдовны все блины съел уже, как не стыдно? Хочешь, чтобы она целый день у плиты из-за тебя стояла? Поиграй немного, я тебе потом оладьев испеку.

Яс тоже покраснел в тон маме, опустил глаза, и, пробормотав «спасибо большое», вскочил и сразу же отправился исследовать территорию во дворе.

Если Создатель потрудился на славу, создавая наш мир, то Елена Арнольдовна ежедневно старалась перенести как можно больше этой красоты к себе в сад. А маленький Яс, которого Он наделил для восприятия органами чувств, сейчас старался не упустить ни одной из ее крупиц. Глаза Яса вбирали сочные взрывы лаковых цветов магнолий в листьях, простор балкона, правильные черты лица хозяйки дома, ее красные тяжелые перстни на тонких пальцах, в тон помаде лак на ее ногтях, яркие пятна солнца на белой скатерти стола и еще многое, многое другое. Его нос вдыхал сложную смесь ароматов роз, таких больших, что они больше напоминали пионы. А язык все не мог забыть вкус тончайших, хрустящих блинчиков в мелкую-мелкую ноздрю, поданных с топленым маслом и малиновым вареньем… и, о чудо! Тетя Елена не послушалась его мамы и все-таки встала у плиты. Его снова пригласили за стол.

– Людмилочка, пусть берет еще блинчик, я их для этого и напекла. Яс, кушай, мой золотой, не стесняйся… и его волосы легонько потрепала рука в старинных перстнях.

Поедая третью порцию блинчиков Яс думал о том, как он любит всех, а теперь вот еще и тетю Елену. Его уши слышали тихую, но хулиганскую трель соловья, его кожу ласкал влажный, уже не жаркий, мягкий сентябрьский гагрский ветер… Яс в то утро был идеальным приемником царящей вокруг него красоты.

В СССР официальной идеологией был атеизм, поэтому неудивительно, что Яса его молодые родители не крестили в положенной им по национально-территориальной принадлежности христианской конфессии. Атеизм, естественно, был и в детском саду. Поэтому Яс понятия не имел ни о Боге, ни о том, почему на Пасху бабушка Таня говорила ему всегда «Христос Воскрес». Он еще был слишком мал, чтобы понимать, кто такой Христос и что такое «воскрес». Но поблагодарить за столь прекрасное утро хотелось не только тетю Елену, а вообще весь этот огромный мир! Яс доел последний, упоительно хрустнувший на прощание на зубах шедевр блинного искусства, запил его чаем со смородиновым листом и мелиссой и тихо, но очень проникновенно сказал «спасибо», хозяйке дома. А после этого вдруг бросился на шею к маме и так крепко и неожиданно сдавил ее в объятиях своими тонкими руками, что она застонала, а Елена Арнольдовна радостно засмеялась. Яс и сам залился таким счастливым и громким смехом, что на улочке, где располагался их дом, казалось, еще докрутили вправо ветра и солнца.

– Мама, пойдем скорее на пляж! – и Яс отпустив шею мамы из своих объятий так же резко, как заключал ее туда, рассыпчатым горохом скатился вниз по лестнице во двор, и уже через четверть часа с радостным визгом влетал в белую пену прибоя на пляже. Добрый Волшебник, спасибо тебе за Черное море!

Море встретило его, как и должно было встретить при первом знакомстве, лазурной водой, ярким солнцем и ласковым умеренным ветром. И, конечно, очень большим количеством советских купальщиков. Многие из отдыхающих тогда там детей и сегодня легко вспомнят этот огромный галечный пляж, растянувшийся на километры вдоль береговой линии Гагры. Сейчас он пустует даже в высокий сезон, а тогда был полностью забит человеческими телами разной степени упитанности и прожарки. На всю огромную территорию Союза, от Белоруссии до Дальнего Востока, от Мурманска до афганской границы, это был регион с самым длинным купальным сезоном, с самой теплой морской водой и, наверное, самой красивой природой. В тот день на пляже в прямом смысле слова яблоку негде было упасть, чтобы не коснуться кого-нибудь из пляжного люда. Да что яблоку, и крупная черешня бы не проскользнула! Маленький Яс еще не умел плавать и обходился плесканием у линии прибоя рядом с берегом. Ему очень нравилось, когда особенно высокая волна, разбиваясь в пене на тысячи маленьких пузырьков, накрывала его с головой так, что энергия прибоя начинала его толкать вперед, хоть он и лежал своим пузом на самом песке. Его в этот момент побалтывало из стороны в сторону, правда, набивая песком его коротко подстриженные под «горшок», как у большинства мальчиков того времени в СССР, волосы, но оно того безусловно стоило. Яс и потом, уже будучи мужчиной за восемьдесят килограмм, любил, как в детстве, лечь животом на песок и заново пережить этот далекий детский мини-шторм.

Волны между тем становились все больше, поэтому мама попросила Яса выйти из воды и посидеть на пляже, пока не уляжется ветер. Вот бы сейчас попросить папу покатать его на шее, но отец только что ушел куда-то со своими новыми курортными друзьями. Жаль. Ясу ничего больше не оставалось, как, сидя на приятной теплой гальке, накрытой покрывалом, щуриться на светившее прямо в лицо солнце и смотреть, как качается на волнах его красавица мамуся. Волны набегали все выше, они набирали силу с каждой секундой, и маленький Яс очень внимательно и с большим удовольствием смотрел, как они обрушивают на берег такую огромную пену, что вызывают даже у взрослых радостный визг. И вот к берегу подошла настоящая волна-великан. У Яса перехватило дыхание. Надо же! Эта волна была высотой с двухэтажный дом! А вот и еще одна – и тоже не меньше! А вот и еще! Яс с завистью наблюдал, как волна за волной качают его маму, иногда накрывая ее с головой, оставив на поверхности лишь белую шляпу. Скоро и он будет так же качаться на волнах вместе с ней, только надо научиться хорошо плавать. От того, что с моря шел непрерывный гомон из визга, смеха и одобрительных восклицаний, Яс и сам заливался счастливым смехом, радуясь за морских купальщиков. Но белая широкополая шляпа внезапно оказалась на волнах без маминой головы. Мамы в море вдруг не стало. Яс быстро просканировал взглядом большой сектор моря – нет, мамы не было видно нигде. Яс вскочил, чтобы было лучше видно, и, вглядываясь вдаль, вдруг понял, что уже было две волны, а мама так и не появилась. Сразу же всплыла в памяти картинка из прошлогоднего путешествия на Иссык-Куль, и Яс заплакал – горько и беззвучно. Почему-то связки перестали работать. Хотя даже, если бы он громко рыдал, его горя все равно бы не было слышно – все звуки заглушали накатывающие на пляж огромные пенные волны.

Что сможет превзойти степень отчаяния пятилетнего ребенка, потерявшего мать? Наверное, только степень отчаяния любящей матери, потерявшей пятилетнего сына. Ты только-только начинаешь делать свои первые шаги в этом мире, и вдруг твоя мама, давшая тебе жизнь, вдруг по какой-то страшной и непонятной причине покидает тебя. Уходит в один момент все, что есть в этом мире самого родного и любимого, вся твоя Вселенная. Яс рыдал все безутешнее, и вокруг него постепенно начала собираться небольшая толпа взрослых, которые не услышали, а увидели, как он плачет. Они участливо и с неподдельной тревогой наклонялись к нему, пытаясь понять, что произошло и где его мама, вызывая этим вопросом новые судороги рыданий. Мир для Яса потемнел. Даже солнце стало теперь светить черным светом.

“Мой бедный, бедный сынок, что ж ты так перепугался?” – мама наклоняется к рыдающему Ясу, целует его и прижимает к груди. Какое счастье, мама не утонула. Ее и в самом деле накрыло той огромной волной, сбив с нее шляпу, и ей пришлось потом догонять ее, отчего она отплыла в сторону от того места, где Яс ее наблюдал. Мама осыпает поцелуями его заплаканное лицо своими солеными от моря губами. Щурит любовно свои глаза. “Как хорошо, мама, что ты жива. Спасибо тебе, Волшебник!” – это Яс говорит уже вслух.