Чтение онлайн

Положение о защите завоеваний социализма как общем, интернациональном долге всех социалистических стран по-разному было воспринято среди участников братиславской встречи. Дубчек полагал, что реформаторский курс КПЧ «гармонично сочетается» с коммунистическими принципами, а потому пытался продолжить этот курс, избегая полемических столкновений с союзниками. Напротив, лидер немецких коммунистов В. Ульбрихт воспринял братиславскую встречу как призыв ко всем правящим партиям социалистических стран выполнять свои обязательства, вытекающие из членства в Советском блоке. Ярым сторонником военно-политического вмешательства в чехословацкие события был лидер венгерских коммунистов Я. Кадар. Он назвал «контрреволюционной» программу «2000 слов» и выразил убежденность в том, что если потребуется оккупировать Чехословакию, то «мы пойдем на это без сомнения».

Вопреки точке зрения многих западных авторов, ссылающихся на неопределенность и расхождения внутри советского руководства по чехословацкому вопросу, большинство советских историков полагали, что Политбюро ЦК КПСС было едино, считая необходимым ввод войск, но существовали расхождения по частным вопросам. Эти расхождения, как свидетельствуют ныне рассекреченные архивные документы, во многом зависели не только от государственного опыта, но и от разной степени информированности каждого из советских руководителей о политической ситуации в Чехословакии, которая непрерывно осложнялась. Сказывались и расхождения между членами Политбюро, связанные с непрекращающейся внутрипартийной борьбой. Сторонником наиболее радикальных мер борьбы с «пражской весной» являлся Ю.В. Андропов. Представителем другого крыла был поначалу А.Н. Косыгин. Последующее развитие событий в Чехословакии поставило под сомнение все прежние рассуждения о «здоровом ядре» в ЦК КПЧ и надежды советских руководителей навести в ЧССР порядок с помощью этого здорового ядра, не прибегая к военной силе. На первой стадии «пражской весны» Брежнев был сторонником политического давления на ЦК КПЧ, он с большой настороженностью относился к применению крайних мер. В этом его поддерживал и Косыгин. Однако эту позицию не разделяли Ю.В. Андропов, Д.Ф. Устинов, К.Т. Мазуров, И.В. Капитонов. По мнению А.А. Громыко, международная обстановка в момент чехословацких событий была такова, что крайние меры не могли вызвать обострения или большой войны. Вскоре политическому руководству Советского Союза стало ясно, что реализация крайних мер не приведет к активному противодействию со стороны США. По мнению многих историков, это стало дополнительным аргументом в пользу применения военной силы в Чехословакии{311}.

20 августа примерно в 23 часа войска Варшавского Договора (СССР, НРБ, ГДР, ПНР, ВНР) под командованием генерала армии И.Г. Павловского, перейдя границу Чехословакии, начали осуществлять операцию «Дунай». После полуночи 21 августа советский десант овладел пражским аэродромом и приступил к занятию столицы Чехословакии. Имелись отдельные вооруженные столкновения в Праге и некоторых других районах ЧССР, повсеместные демонстрации против вторжения иностранных войск. 23 августа газета «Руде право» опубликовала обращение делегатов XIV Чрезвычайного съезда КПЧ к компартиям всего мира, в котором говорилось, что войска пяти стран «без каких-либо поводов и без согласия законных правительственных и партийных органов, против воли нашего народа насильственно захватили нашу территорию, вызвали в стране беспорядок, сделали и делают невозможным продолжение начатого пути».

26 августа вывезенные в Москву чехословацкие руководители подписали соглашение, предусматривающее устранение последствий либерализации. Во время визита А.Н. Косыгина в Прагу в октябре 1968 г. было подписано соглашение, которым предусматривалось размещение на территории ЧССР 65–100 тыс. военнослужащих Советской Армии. Бурные антисоветские демонстрации были разогнаны милицией, а 17 апреля 1969 г. А. Дубчек ушел в отставку.

Важнейший вопрос всех реформ, когда-либо осуществляемых в социалистических странах, — определить допустимые границы преобразований, переступив которые реформаторы рисковали вместо «улучшения системы» подорвать «основы социализма». Отмена цензуры в Чехословакии, сопровождавшаяся изданием знаменитых «2000 слов», по мнению многих историков, в действительности означала переход этих самых границ.

Хотя большинство историков сходятся во мнении, что подавление «пражской весны» имело для СССР больше минусов, чем плюсов, они по-разному оценивают реальные последствия этого внешнеполитического шага.

Для одних разгром реформ в Чехословакии стал началом конца реформ в СССР; советское общественное мнение уже не питало иллюзий в отношении коммунистической идеи, а сам советский режим стал «циничнее, проще, понятнее». Другие историки полагали, что хотя военный успех был достигнут легко, но с политической точки зрения вторжение оказалось катастрофой, поскольку только присутствие советских войск гарантировало Москве контроль над ситуацией, но сама Чехословакия «в один миг стала единой во враждебном отношении к СССР». Никакая нормализация между двумя странами, несмотря на все последующие усилия, оказалась невозможна.

Историки отмечали также тот факт, что акт неприкрытой агрессии против суверенного государства вызвал осуждение во многих странах мира, включая международное коммунистическое движение. В результате СССР и его союзники оказались в состоянии временной изоляции. По их мнению, издержки интервенции — повсеместное падение авторитета СССР и укрепление фронта его противников — были несопоставимы с достижением — приведением к общему знаменателю и без того лояльного стратегически важного партнера.

Отдельные западные историки подавление чехословацких реформ хирургическим путем объясняли внутренними свойствами советской системы: стоит одной плененной нации продемонстрировать реальную возможность побега — как другие, набравшись смелости, тут же последуют за ней. Брежнев считал чехословацких «уклонистов» наиболее опасными с идеологической точки зрения. По мнению большинства историков, конец «пражской весны» одновременно означал и конец хрущевской десталинации, однако это не надолго задержало процесс разложения коммунизма, который после 1968 г. вступил в новую стадию{312}.

«Пражская весна» оказала непосредственное влияние на рост оппозиционных настроений в СССР: 25 августа 1968 г. студентка Т. Баева, филологи Л. Богораз и К. Бабицкий, поэт В. Делоне, рабочий В. Дремлюга, физик П. Литвинов, поэт Н. Горбаневская и искусствовед В. Файнберг вышли на Красную площадь с плакатами «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу». Демонстранты были арестованы и осуждены. 95 деятелей советской культуры обратились в Верховный Совет СССР с письмом протеста{313}.

В 1989 г. руководители Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и Советского Союза заявили, что предпринятый в 1968 г. ввод войск их государств в ЧССР «явился вмешательством во внутренние дела суверенной Чехословакии и должен быть осужден». В заявлении советского правительства это вмешательство во внутренние дела дружественной страны объяснялось главным образом острой конфронтацией Востока и Запада{314}.

Тем самым формально осудив вторжение войск союзников в суверенную социалистическую страну, горбачевское руководство нашло оправдание этому шагу советской политики в виде объективной причины — холодной войны. По сути был повторен брежневский дезинформационный маневр, использующий в качестве основного аргумента в пользу необходимости вторжения угрозу Чехословакии, а следовательно всему социалистическому лагерю, со стороны ФРГ.

Именно таким был один из вопросов, заданных на пресс-конференции министру иностранных дел СССР Э.А. Шеварднадзе в Женеве в апреле 1988 г. в связи с решением советской стороны вывести свои войска из Афганистана. «Советские генералы не считают, что проиграли войну, — заявил Шеварднадзе, — сейчас созданы условия для прекращения вмешательства во внутренние дела Республики Афганистан, созданы и условия для вывода советских войск. Никакого поражения здесь нет». Министр также заявил, что советские войска пришли в Афганистан «по просьбе законного правительства Афганистана», в трудные для этой страны дни, имея «соответствующую юридическую и правовую основу»{315}.

Спустя всего несколько лет видные советские дипломаты и военные однозначно заявили, что «самой серьезной по своим последствиям ошибкой» в области внешней политики брежневской эпохи был ввод советских войск в Афганистан в декабре 1979 г. Эту акцию они расценивали как составную часть общей политики вовлеченности СССР в вооруженные конфликты в других странах. По их мнению, уже к 1981 г. «большинству способных реалистически мыслить» советских руководителей стало ясно, что «не может быть военного решения» афганской проблемы{316}.

В декабре 1989 г. Комитет Верховного Совета СССР по международным делам в своем сообщении отметил, что решение о вводе войск заслуживает «морального и политического осуждения», что это решение было принято «в нарушение Конституции СССР», что оно было принято «узким кругом лиц» в составе Л.И. Брежнева (занимавшего в тот момент посты генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР, председателя Совета Обороны и Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР), министра обороны СССР Д.Ф. Устинова, председателя КГБ Ю.В. Андропова и министра иностранных дел А.А. Громыко{317}.