Чтение онлайн

[4] Хагат — интерпретация имени Татхагат, одного из имен Будды Шакьямуни, в значении «так приходящий, так уходящий» или «тот, кто вышел за пределы».

[5] Амитофо — традиционное приветствие буддистов.

Глава 4

Живая молитва

В то лето в Салхитай-Газар стояла страшная жара. Земля трескалась от зноя, раскаленный воздух дрожал густым маревом, а от камней поднимался пар. От солнца не было спасения — погибали посевы риса и чечевицы, пересыхали ручьи и колодцы, от все выжигающего жара даже мощные, полноводные реки Улай-Су и Учай-Су обмелели так, что ребенок мог легко перейти их вброд. Пустыня Нартай, почувствовав волю, подкрадывалась все глубже в степь, горячим песком высушивая траву и пастбища. От голода умирали сперва овцы, кони и яки, а потом — и люди.

Хан Мандухай и лама [1] Ньяти долго не могли ничего поделать. Каналы, прорытые от русла больших рек, стремительно пересыхали, и слабость самих рек не позволяла наполнить их обратно. Население спасалось в глубине гор, но жить там становилось опасно: из-за стремительного таяния снегов и ледников на поселения обрушивались лавины, потоки камней и грязи, чистейшая ледниковая вода, хорошая для питья, вбирала в себя песок, грязь, умерших животных и становилась непригодной. Тогда же ушел в горы отец Миргена и Айраты: надеясь найти какой-то известный ему особенно драгоценный камень, он исчез навсегда.

Те, кто сумел уйти через высокогорные перевалы в соседнее государство Энитхэг [2], не испугавшись пребывающей там вечной вялотекущей войны, смогли выжить, но вернуться на родину было тяжело: на земле Салхитай-Газар не очень-то жаловали это маленькое, но очень драчливое королевство, впрочем, как и там не с великой радостью принимали беженцев и отказались отпускать их обратно. Кто-то тайно пересек границу, как смог, иные смирились со своей участью чужаков и остались. Выжили еще и те, кто привык выживать: лишения заставляют человека прогнуться под волю природы, и тогда большой ураган ничего не сделает одной травинке.

Хан Мандухай не любил прогибаться. Его главным оружием были лук, стрелы и сила — то величие степного владыки, которого боялись враги и уважали соседи. Он не хотел унижаться и умолять о помощи, но лама Ньяти, духовный владыка великой скромности и смирения, сумел его убедить в необходимости принять помощь, если он хочет не только сохранить Салхитай-Газар под своей властью, но и сохранить его вообще. Скрепя свое дикое сердце, Мандухай обратился к правителю Ороса — небольшого, но крепко стоящего на ногах государства, что раскинулось на северо-западе за Великим озером. Впрочем, Великим в ту пору озеро Халуун назвать было трудно: обнажив каменистые берега, как скелет древнего зверя, оно уползло вниз, в глубокую котловину, и там спасало от изнуряющей засухи свои пресные воды. В то лето его можно было перейти пешком и наполовину переплыть на плоту.

Орос, мирный, щедрый, не знающий нужды благодаря густым лесам, полноводным рекам и намного более плодородной почве равнин, чем в горных районах Салхитай-Газар, с неожиданной охотой согласился помочь страдающим от голода и жажды степным соседям. На северо-западных землях гостеприимно приютили тех, чьи дома и юрты сгорели в череде степных и таежных пожаров, в больших городах лечили больных и поднимали на ноги умирающих. Взамен правитель попросил не так уж и много: подписать вечный мир. Мандухай согласился, и лама Ньяти горячо поддержал: воевать с Оросом тяжело, да и незачем, куда лучше обмениваться злаками и шкурами, медом и кумысом, воском, рогом и костью.

Оросский правитель послал свою армию в степь и горы, чтобы обеспечить жителям Салхитай-Газар защиту до тех пор, пока не закончится засуха и они не оправятся от постигшего их бедствия. Хан Мандухай не любил просто так принимать помощь и чувствовать себя должником, поэтому жителям Ороса было разрешено беспошлинно торговать, водить караваны и войско через пустыню и заключать брак с жителями гор и степей.

Так и случилось в доме мастера кожевенных дел Баджала. Его сын, такой же талантливый мастер, как и отец, уехал в северную столицу торговать обувью и теплыми жилетами из дубленой кожи на суровую оросскую зиму, а вернулся с красавицей-невестой, оросской девушкой по имени Нина. Отец был удивлен, но дал согласие, и молодой мастер Янчен женился.

Салхитай-Газар с трудом пережил суровую зиму после голодного лета и бесплодной осени. Если бы не помощь оросского правителя, охрана его воинов и поставки товара по сказочно сниженной цене, государство всерьез рисковало погибнуть, но выстояла степь, выстояли горы, и снова на вершинах засверкали ледники и снега, к весне побежали ручьи, напитались чистейшей талой водой реки, ветер с севера принес перемены. Жара отступила. Народ был спасен.

У Янчена и Нины родились дети: сначала девочка, темноглазая, как отец, и белокурая, как мать, а за ней — трое братьев-погодок. И родители, и стареющий мастер Баджал, четырежды ставший дедом, не могли нарадоваться на семью и подрастающих малышей. Они мечтали показать детям Орос, родину матери, Янчен хотел строить дом побольше, но все сложилось иначе. Узнав о сложившейся крепкой дружбе с Оросом, Энитхэг принялся клевать горцев, как беркут. В степь этот маленький, но очень воинственный народ не совался, боясь оказаться зажатым между ней и горами, а вот в тайге и на снежных перевалах им было, куда отступать — и, едва оправившись от засухи, голода и пожаров, пхади страдали от разбойных набегов и мародерства. Мужчины, мастера, охотники и горные проводники, не держали в руках оружия так же хорошо, как их недружелюбные соседи гийнханцы [3], и Энитхэг сжигал села, уводил пленных. Минувшей весной, едва сошел с гор глубокий снег, они снова вторглись в селения, что лежали на другой стороне Ветреного перевала.

— Она бросилась прятать детей, а сама убежать не успела. Стрелой ее… На руках у меня умерла, — проговорил старый мастер тихо и хрипло, срывающимся голосом. Он тоже любил Нину, как дочку, и о ее смерти ему тяжело было говорить. — Янчен совсем обезумел от горя. А в бою гнев — плохой советчик. Я не видел, что с ним стало… но говорят, что ни среди живых, ни среди мертвых его не нашли.

С трудом договорив, Баджал покачал седой головой и опустил подбородок на сцепленные руки. Мирген в ужасе молчал, пораженный. Какую боль носил в себе этот старый, но крепкий, как скала, человек? Потерять в один день и сына, и названую дочь, остаться с четырьмя детьми на руках, не имея никакой надежды — и не сломаться, не проклясть эту жизнь.

— Сочувствую твоему горю… Перебирайся к нам, дедушка, в стан, — предложил Мирген, сам от себя не ожидая. — За малышами будет кому приглядеть, да и ты не останешься один. Сестра у меня — золото, друзья…

— Спасибо на добром слове, сынок. Да только никуда я не поеду, — Баджал со вздохом опустил глаза, говоря по-прежнему мягко и тихо. — Может, у вас и потише будет, но здесь мой дом… Наш дом. Здесь мой сын родился и вырос, здесь у детей родина. Отсюда, с этих самых гор, снежные птицы унесли мою жену, отсюда же пусть унесут и меня.

Мирген понимающе кивнул и ничего не ответил. Тяжело отрываться от родного места, даже не покидая одной страны. Как верно подметил намедни шаман — у каждой птицы свое гнездо. Но все-таки здесь и сейчас, по сравнению с горными районами, что постоянно подвергались нападениям, степь и в самом деле казалась безопаснее: все вокруг видно, как на ладони, угрозу можно заметить издалека и быть готовым ее встречать; равнины и реки помогут спастись бегством, пустыня и степь прокормят хорошим мясом и зерном, а жить всем родом в одном стане, как бы ни смотрели косо дядья и братья, тоже намного лучше и безопаснее.

Однако довод мастера про жену и его самого остановил Миргена. Пхади верили, что если человек умирает — то непременно вернется обратно, потому что его душа бессмертна и возрождается бесчисленное множество раз. Только достигший просветления разрывает этот бесконечный путь, но что случается с душами тех, кто вышел за пределы, никто не мог сказать наверняка. А мастер Баджал уже и не стремился к просветлению — наоборот, надеялся, переродившись, встретить свою ушедшую много лет назад жену.

Еще недолгое время они пили остывшее молоко и ели подсохшие рисовые лепешки, не глядя друг на друга. В гнетущей тишине было слышно, как бьется в окно еловая ветка и ухает в глубине леса ночная птица. Тревога, что сопровождала Миргена по дороге к дому, никак не отступала; от странного, давящего чувства в груди он то и дело прикасался к сердцу, когда оно пропускало удары. Нарастающее волнение, словно перед необъяснимой опасностью, вскоре совсем утомило его, и он решился избавиться хотя бы от его части.