Большая вода
Шрифт:
– Пошли телеграмму, - возбужденно шепчет он, - нехай разведут нас с братом. Убьет он меня.
Старший догоняет дядю Тереня уже за мысом. Он снимает шапку и протягивает старику бумагу. Дядя Терень, не читая, кладет телеграмму в мешок.
– Эх, люди, люди!
– качает он головой.
– Звери в берлоге.
Повойников смущенно опускает лохматую голову.
– Не осуди!
– хрипло просит он и разводит руками.
Долог путь до моря сизого... Эх!
Тяжек путь до острова скалистого... Эх!
Где ты, мачта, где, заветная?
Э-эх!
Вот и заветная мачта выглянула из тумана. Вот и черные скалы. А за скалами уж и море сизое. Путь окончен.
Дядя Терень входит в Бухту Диксона. Снег со льда сошел, и бухта - как двор хорошего хозяина, - чистая, точно метлой выметенная. Только в ямках во льду чернеет мусор, но и он сверху покрыт тонкой, прозрачной ледяной коркой... Похоже на стеклянные шары, украшение комодов.
Первым делом дядя Терень отправляется на радиостанцию.
Здесь вытряхивает он свой мешок и наблюдает, как несутся в эфир и заботы Трофимова, и ревность Арсения, и любовь Жданова. Вот последняя радиограмма отстукана. Теперь дело дяди Тереня - ждать. И слушать.
Он сидит в кают-компании, окруженный полярниками, прихлебывает кофеек из большой кружки, лакомится засахаренным лимоном и слушает. Слушает он жадно, все нужно знать ему:
и что на свете делается, и какие караваны идут, и где нынче лед. По целым часам сидит он подле репродуктора, окутанный облаками табачного дыма, подолгу простаивает у карты, на которой флажками расцвечены пути кораблей. Расспрашивает синоптиков, радистов, моряков с зимующего лихтера. С ним люди разговаривают охотно, он умеет и спросить, и послушать, и свое слово вставить. Он ничего не записывает, - такой моды у него нет, он и не знает, что можно новости записывать, но что он услышал и понял, то запомнил прочно. Кок говорит, что дядя Терень совсем "нафарширован новостями", - а старику все кажется, что узнал он мало.
Однако засиживаться на Диксоне нельзя. Весна торопит:
ныне она ранняя. Она уже во всей красе: дожди и туманы.
Это и есть полярная весна. Дядя Терень озабоченно прикидывает в уме сроки: обратный путь будет во много раз трудней.
– Летуй с нами, дядя Терень, - предлагают радисты.
– Мне, мил человек, летовать здесь никак нельзя, - отвечает он.
– Меня люди ждут.
Однако и уходить никак невозможно. Вот уж со всех концов получены ответы на телеграммы, только от бабенки Арсения все нет и нет.
– Экая бабенка, какая непутевая, - злится дядя Терень, но не уходит с острова, ждет: как без радиограммы к Арсению явишься?
Тоскливо глядит он, как тает под дождем лед на бухте, - он весь уж в дырочках, точно сыр. Почернел и съежился снег на северных скатах гор. А ответа от бабенки все нет. Пролетел над островом первый косяк гусей, это уж гусь самостоятельный, - а ответа нет. Все сроки вышли, нет и нет ответа. Радисты решили подсобить дяде Терешо в беде.
– Мы ее к телефону вызовем. Врет, явится.
И точно - на другой день дядю Тереня вызвали на рацию.
Он очутился перед микрофоном и услышал женский голос:
– Алло! Я слушаю...
Старик даже растерялся. Ведь это что, ведь это из Москвы голос... Ведь это он сейчас скажет, а в Москве услышат. Тут зряшное слово сказать нельзя, тут весь мир тебя слышит.
– Алло!
– нетерпеливо зазвенел в ухе женский голос.
– Ну, что же вы не отвечаете?
"Капризная дамочка", - подумал дядя Терень и вдруг рассердился: экая баба! Еще кричит. Лед вот-вот тронется, а тут все сиди, ее листика дожидайся.
– Я мужу вашему сосед...
– сказал он в микрофон, не уверенный, что слова его услышат.
– Ах, сосед! Очень, очень рада. Ну, что он, как бедненький мой? Ах, знаете...
– А то, что нехорошо вы делаете, милая дамочка. Нехорошо, - сказал дядя Терень в микрофон и даже головой покачал.
– Я тебе это по-стариковски скажу, попросту. Кабы ты дочка моя была али сноха, я б...
– и тут диктор дернул его за рукав, и он остановился.
– Ну, то-то, - проворчал он.
– Я не понимаю, - сконфузилась бабенка.
– Что это вы говорите?
– А то говорю, - сердито закричал в микрофон дядя Терень, - что нельзя так. Муж тебе, баба, не игрушка, вертеть им тоже нечего. Радиограмму получила, сказывай?
– Получила...
– А ответ что же? Я, бабонька, тут прохлаждаться не могу.
Да и муж ждет. Муж он тебе аль кто?
– Ну, муж...
– А коли муж, уваженье к нему иметь надо. Хоть и муж, а все человек он. Тоже сердце имеет. Не пар. Тебе хаханъки, а он не ест, не пьет... сна решился.
– Я напишу, напишу...
– заторопилась женщина, - я сегодня же... Ах он глупый!
– Чего напишу?
– закричал дядя Терень.
– Нет у меня больше сроку ждать. Ты это понять можешь: скоро лед пойдет.
Лед. А...
– махнул он рукой.
– Что ей про лед толковать-то...
Радисты, корчившиеся от смеха во время этого разговора, и тут решили подсобить дяде Тереыю.
– Гражданка, - сказал в микрофон диктор, - вы продиктуйте радиограмму, а мы ее передадим с соседом.
– Только чтоб хорошую телеграмму, - проворчал дядя Терень.
– Плохую не понесу.
Радист стал записывать: "Я жива, здорова, по тебе очень скучаю..."
– Скучаешь, как же, - буркнул старик, - ты еще про кино напиши.
"...очень скучаю... жду тебя не дождусь. Деньги получила, по все уже вышли. Но это ничего, хотя трудно мне. А затем оставайся здоров, себя береги. Целую. Твоя Фрося".
– Нет, нет!
– закричал дядя Терень что было силы.
– Не беру такую телеграмму. Не беру.
– Что ты, дед?
– удивились радисты.
– "Просто целую" не беру. Пущай крепко-крепко, горячо целует, тогда понесу. Шалишь!
– Ну, крепко... крепко... горячо, - пролепетала Фрося в эфир.
– Какие вы странные!
Радисты вписали: "крепко-крепко, горячо", и довольный дядя Терень через час шагал со своим мешком за плечами по бухте, трогал лед палкой и пел.
Теперь только бы поспеть домой к большой воде! Дядя Терень идет скорым маршем, где можно - напрямик через тундру, где нельзя - напрямик через залив. Он торопится. Надо успеть опять на все зимовья зайти, все письма раздать и выложить то, что всего важнее, - новости. Капсе, как говорят якуты; пынель, как говорят чукчи.