Чтение онлайн

После этих слов лев одним ударом прикончил путника и съел его».

Вот, сколько плохих качеств у человека, а есть еще зависть, – очень сильное чувство! Человек при виде чужого достатка и успеха горше и больнее чувствует свою нужду и свои неудачи – что порождает ненависть к более счастливому, которая и называется завистью. Но единственным желанием зависти является месть; и тебе будут мстить, Такэно. Готов ли ты к этому?

– Я не предполагал, мой господин… – растерянно пролепетал Такэно.

– Вот так храбрец! В бою поразил десяток человек, а тут растерялся и оробел! Что же ты думал: ты станешь сражаться, как лев, прославишься своей храбростью и умением, – и не вызовешь зависти и злобы? Сразу видно, что ты рос вдали от людей. Уже и сейчас многие недолюбливают тебя, потому что видят, как ты отмечен мною; сделав тебя самураем, я в стократ увеличу число твоих недоброжелателей. Готов ли ты к этому, Такэно, спрашиваю я тебя? Отвечай прямо, без обиняков!

– Готов, мой господин, – сказал Такэно, чуть запнувшись.

– О, ты действительно смелый человек! – усмехнулся князь. – Ведь смелость в смертельном бою – ничто по сравнению со смелостью в мирной жизни. Битва с врагом, какой бы жестокой она не была, длится все же недолго, но для того чтобы выстоять в том длительном бою, который мы называем обычной жизнью, нужно гораздо больше мужества и терпения. Да, тебя ждет сильная ненависть, а от нее есть лишь одно средство – держать в страхе тех, кто тебя ненавидит, но вряд ли ты способен на это… Ах, Такэно, Такэно, я должен осуществить твою мечту, должен посвятить тебя в самураи, но осуществление мечты означает ее смерть, – и хорошо, если вместе с мечтой не погибнет и тот, кто так страстно желал, чтобы она осуществилась!

С вечера была тихая осенняя погода. Недвижимый воздух был наполнен теплом и терпким запахом опавших листьев. На небе не было ни одного облака, лучи неяркого осеннего солнца падали на деревья княжеского парка, отбрасывая блеклые тени. Но вместе с тем, в природе чувствовалось какое-то беспокойство, раздраженное томительное ожидание перемен к худшему. Это раздражение и беспокойство проявлялись в поведении животных и птиц, и даже мошкары, сбившейся в большой рой и низко вьющейся над землей.

Уже в темноте небо затянулось тучами. Подул ветер, сначала слабый, затем сильнее, а потом его порывы сделались настолько сильными, что деревья застонали и согнулись; с треском ломались толстые ветви и ударялись оземь с глухим страшным звуком. Полил дождь, который то вставал непроницаемой стеною, то рассыпался на крупные капли и колотил в оконные ставни маленькими кулачками.

Буря бушевала, впрочем, недолго, ветер скоро стих, однако дождь лил до утра, не переставая. А утром снова подул ветер, но уже холодный; тучи рассеялись, вновь выглянуло солнце, но оно не грело, – и от этого небо казалось огромным ледяным куполом, остужающим землю…

Старик Сотоба, сильно похудевший и состарившийся за минувшее лето, сидел на веранде своего домика, закутавшись в два одеяло. Старик смотрел на багряный лист клена, который трепетал и выгибался на ветру.

Много листьев сорвал ветер; они летели, сталкивались, падали вниз и вновь взмывали вверх, – но это уже была не жизнь их, а только видимость ее. А лист клена всё держался на ветке, всё сопротивлялся ветру, стремящемуся сорвать его. «Зачем ты держишься, зачем не падаешь, зачем борешься? – шептал ему старик Сотоба. – Ты состарился, тебе суждено умереть, и ты умрешь. Зачем сопротивляться? Пока ты был молод, упруг, наполнен соками, твоя смерть от внезапного порыва ветра казалась нелепой обидной случайностью. Ветер тогда погубил бы то, чему суждено было жить. Но теперь он лишь ускоряет неизбежное и облегчает переход от временного к вечному. Зачем же сопротивляться? Нельзя бороться с тем, что в порядке вещей, что стремится упорядочиться – это глупо, бессмысленно, это обречено на поражение». Старик с досадой отвернулся от клена, тяжело поднялся и пошел в дом.

Сэн вопросительно посмотрел на Сотобу, но тот молча уселся на циновку, не поднимая глаз.

– Как холодно, – сказал Сэн. – Какая буря прошла ночью. Зачем Йока не послушалась меня вчера и пошла в деревню. Каково теперь ей с маленьким Такэно в такую погоду?

– Ничего. Они уж, верно, не в поле заночевали. Гостят у своих знакомых. Пусть побудут там. Это хорошо, – бесстрастно отвечал Сотоба, думая о своем.

Наступила пауза.

– Как воет ветер, – задумчиво проговорил Сэн. – И ночью он завывал, а еще стучал дождь. Вы, конечно, помните эти строки, уважаемый Сотоба:

– Помню, – коротко ответил Сотоба.

Наступила пауза.

– Хорошо, что Йока ушла, – сказал Сотоба и, подняв глаза на Сэна, прибавил:

– Я принял окончательное решение.

Сэн вздрогнул, отвел взгляд и через несколько мгновений произнес упавшим голосом:

– Вы уверены, что это нужно сделать?

– Я не хочу, чтобы смерть взяла меня голыми руками, ослабшего и беспомощного, – жестко сказал Сотоба. – То что должно случиться – неизбежно, так пусть же я умру с мечом в руках, как в бою. Человек не может противиться смерти, но он может позвать ее. Она, всесильная и всемогущая, приходит к любому из нас, когда пожелает; она забирает у нас близких; она безучастна к нашим мольбам, – но она не может не подчиниться нам, когда мы зовем ее. Всемогущая смерть является на наш зов, как покорная рабыня, и выполняет отданный нами приказ. Я прикажу смерти явиться за мной, и она не посмеет ослушаться!

Наступила пауза. Затем Сэн вытер глаза и спросил:

– Когда вы это сделаете?

– Завтра, на рассвете Утро – лучшее время для того чтобы умереть. Утро – начало нового дня, а каждый день – это начало новой жизни. Утром дух силен, ибо связан с вечным началом Высшего Сущего. Утро – лучшее время для ухода в вечность, – отвечал Сотоба и в голосе его звучали торжественные ноты.

Наступила пауза.

– Что я должен буду сделать? – спросил Сэн с тяжелым вздохом.

– Если вас не затруднит моя просьба, уважаемый Сэн, то я хотел бы попросить о двух вещах: во-первых, мне было бы очень приятно провести с вами мои последние часы. Мы станем говорить о поэзии, о мудрости, о том, что мы видели на своем веку, и просто о всякой всячине… Во-вторых, я бы попросил вас позаботиться о моем погребении. Никакой роскоши, никаких излишеств, – пышная погребальная церемония подобна пению для глухого. Мы рождаемся на свет нагими; нас омывают, заворачивают в чистые одежды и кладут в колыбель. Так же должно совершаться и погребение – омыть, одеть в чистые одежды и положить тело в домовину: больше ничего не нужно. Младенцу нет дела до того, лежит ли он в колыбели из золота или в простой, деревянной. Тем более нет до этого дела усопшему; пышность лишь тешит тщеславие тех, кто провожает нас в последний путь, и является кощунством в столь великий момент… И не убивайтесь по мне чрезмерно; поплачьте, если вам от этого будет легче, но не предавайтесь глубокой скорби, не тревожьте мой дух. Я хочу покоя, я заслужил покой… Проследите за этим, мой друг, а еще утешьте, по возможности, Йоку и оградите маленького Такэно от тяжелых впечатлений. Такэно-старшему, когда он приедет, разъясните смысл моего поступка… Это всё, о чем я хотел вас просить. А теперь забудем о том, что случится завтра, и станем радоваться сегодняшнему дню! – Сотоба улыбнулся Сэну и позволил себе легонько коснуться его плеча.

Ночью пронзительный холод высоких небес спустился на земную твердь. Заиндевели и поникли травы и цветы, попрятались и замерли все могущие двигаться земные существа: небесное бытие было гибелью для бытия земного. Рассвет начинался в тишине, которую сегодня не прерывали никакие звуки.

Сотоба остался в доме один: Сэн отправился к страже, охранявшей ворота парка. Как бы хотелось Сотобе чувствовать себя сейчас так, как он чувствовал себя в молодости, перед боем! Тогда тело будто теряло оболочку, превращаясь в могучую силу, такую, как сила урагана, молнии или извержения вулкана, – а мысли, ощущения и желания сливались в одно целое, высшее чувство, подчиняющее себе внешний мир.

Сейчас всё было по-другому. Тело ослабло, разрушающая его болезнь давала о себе знать множеством неприятных и болезненных проявлений; руки и ноги стали немощными, сердце то начинало бешено колотиться, то останавливалось, заставляя жадно глотать воздух. Мысли путались и вязли в странном нагромождении случайных образов и давних впечатлений; голова сильно болела и кружилась, в висках возникали спазмы, доводящие до исступления.

Но Сотобе предстояло сделать еще одно, последнее усилие. Он должен был преодолеть и старость, и болезнь для того чтобы достойно покинуть этот мир. В течение всей жизни Сотоба привык преодолевать свои слабости, и теперь эта привычка пригодилась. Не думая о своей немощи, не обращая внимания на боль, он вначале приготовил одежды для своего погребения, а также все остальное, что полагалось иметь покойнику на похоронах. Затем достал из потайного ящика деньги, которые сберегал сначала на черный день, а потом на свои похороны, – и выложил их на видное место. После чего побрился, вымылся и остриг ногти на руках и ногах. Наконец, он снял со стены свой старый боевой меч и проверил, насколько он острый. Меч был очень острым, поскольку Сотоба всегда держал его в полной готовности.