Чтение онлайн

Авдотья слабо шевельнулась, вздохнула:

— Ох, плохо в молодой жизни вдовой остаться!

Наталья промолчала. «С умом сказала или так? — думала она, глядя в темноту. — Нет, попусту она никогда не болтала…»

Наталья не помнила, как сон одолел ее. Проснулась она только утром, от громкого голоса Николая. Авдотьи уже не было. Наталья вскочила, кое-как подобрала волосы, вытерла концом платка глаза и одернула помятые юбки.

Николай выдавал женщинам мотыги. Наталья встала позади всех, надвинула платок пониже и исподлобья принялась его разглядывать. Он весь как-то потемнел, осунулся, даже волосы у него были не так светлы, как в молодости. Только глаза под золотистыми бровями все так же горячо синели. А широкие плечи были теперь неровны, и Наталья поняла, что она все забывала о его хромоте.

Подошла ее очередь. Она несмело приняла мотыгу.

— Старайся, — коротко сказал Николай.

— Не привыкать, — неразборчиво ответила она и вдруг увидела его сухой рот, обведенный желтой щетиной бородки.

— На себя будешь работать, — с суровой отчетливостью произнес Николай. — Принимаем тебя, как беднячку и жену погибшего красного гвардейца.

Наталья отошла, не чуя под собой земли. «Помнит, выместит!..» — с горечью говорила она себе, догоняя баб.

На огороде поспешно, не поднимая головы, принялась полоть и окапывать картофель. В ряду с ней шли Ксюшка и кузнечиха. Ксюшка лениво тыкала мотыгой, кузнечиха беспрестанно отдувалась и круглой ладошкой собирала пот со лба.

— Что же за кладью своей не идешь в Орловку-то? — спросила Ксюшка и, опершись на мотыгу, с любопытством уставилась на Наталью.

— Боюсь, — просто ответила Наталья. — Да там у меня один наряд остался.

— Добра-то сколько! — фыркнула Ксюшка.

— Не беда, я свою долю отработаю, — торопливо сказала Наталья.

— Тут хоть расстарайся, пайку одинаковую получишь, — лениво возразила кузнечиха. — Мой вон цельную кузню привез, а ту же пайку дают.

Наталья вспыхнула: она не внесла в хозяйство коммуны ни полушки и ждала и боялась попреков.

С недоверием и робостью присматривалась она к людям. Были они сумрачны, даже злы, на их лицах лежала давнишняя усталость и тайная тревога. Наталье, пришедшей с богатого двора, на каждом шагу видна была бедная неслаженность их хозяйства.

Больше всего боялась она ссор. И вся сжималась, желая только одного: чтоб ее не заметили под горячую руку.

…Перед ужином Ксюшка подошла к накрытому столу, отломила кусок хлеба и бросила собаке. Собака поднялась на задние лапы и поймала хлеб, смачно щелкнув зубами. Дети засмеялись. Дарья цыкнула на них и выговорила Ксюшке:

— Что это, хлеб дешев стал? В своем-то доме небось все крошки подбирала! Не по-крестьянству поступаешь, девка! Новины-то еще дождаться надо.

— Все равно в прорву работаю! — тонким, отчаянным голосом крикнула Ксюшка и оскалила мелкие, острые зубы. — Руки у меня отымаются не на себя работать!

Наталья тихонько оглянулась. Авдотья задержалась на кухне, Николая не было. За столом мирно дремал кузнец, а Климентий, усмехаясь, почесывал бороду. «Сейчас крик подымут, остановить некому», — тоскливо подумала Наталья. Круглое лицо кузнечихи уже пошло пятнами, Ксюшка не давала Дарье вымолвить ни одного слова. Наталья незаметно выбралась на улицу и побрела к мосту.

Остановилась на берегу Старицы. Вода в реке, проросшая камышом, загадочно чернела. Сумерки дымчатыми тенями заткали степь и небо, земля тесным кольцом замкнулась вокруг. Наталья села в высокую траву и прислушалась. Издали донесся голос кузнечихи. Она кричала на всю степь, и ей отвечал муж. Должно быть, они шли домой после ужина. Вскоре хлопнула дверь, и голоса слышались глуше.

Покоряясь непреодолимому желанию узнать, что происходит у кузнеца, Наталья подошла к его избе и встала под тополем, напротив открытого окна.

— Жилы оборвешь в своей кузне! — кричала кузнечиха откуда-то из глубины избы. — Парня в муку вогнал! За одну-то лукову похлебку!

— Вон машины какие… на том берегу, — с тяжелой завистью гудел кузнец.

Наталья теперь хорошо различала фигуру кузнеца: он сидел у окна, праздно опустив длинные руки.

— Чинил бы ты машины, — неожиданно ласково сказала кузнечиха. — Постукал, да и рубль в карман. А я бы в ситцах ходила.

Кузнец молчал.

— Уйдем, Ваня! — проговорила кузнечиха совсем близко, у окна. — Не цепью прикованы!

— Уйдем, папаня! — крикнул из угла парень.

Кузнец пошевелился, бережно положил кулаки на подоконник и сказал, отрывисто, неразборчиво и словно с болью выговаривая каждое слово:

— Из коммуны уйду… люди увидят… Кто идет по полю? Дезертир… идет!

Кузнечиха отпрянула от него и заметалась по избе, грузно топая босыми пятками. Она невнятно что-то бормотала, привапливая и вскрикивая:

— Дьявол копченый! Темная твоя голова!

— Маманя! — послышался голос Паньки.

Кузнечиха закричала на сына:

— Уйди-и ты!

В ее голосе послышалась такая злобная тоска, что Наталья заробела и поспешно ушла.

В большом доме было темновато и пусто. Наталья опустилась на голые нары. «Вот как живут: словно на краю стоят, шагнешь и провалишься», — подумала она и тоскливо вскинула голову. С портрета, висевшего на стене, глянул на нее большелобый человек. Даже в сумерках было видно, что в прищуренных глазах и под усами таится у человека улыбка.

Наталья встала, подошла к портрету. Дилиган говорил ей, что этот человек заботится о коммунах по всей России и добивается крестьянского счастья. Попробовала представить себе всю Россию. Но она нигде не была, кроме уездного города, и испытывала только смутное удивление перед огромностью русской земли, лесов и морей, о которых ей почти не приходилось слышать. Родина ее Франца лежала где-то в чужих горах.

«Неужто и про нашу коммуну Ленин знает? — внезапно подумала она. — Вот про меня бы узнал. Молода я еще, жизни хочу. Мое-то счастье где?»

Она вспомнила хмурое скуластое лицо Николая, вспомнила его суровые слова, всплеснула руками и со стоном повалилась на нары.

…Весь следующий день Наталья молчала и жалась к Марише. Обе женщины были теперь поразительно схожи — осунувшиеся, истомленные, неприветливые.

К вечеру Авдотья собралась по веники и кликнула Наталью. Та послушно отложила шитье и поднялась, с удивлением чувствуя, что не может ослушаться. Она давно заметила, что Авдотье даже мужики повинуются с одного слова.

По дороге их нагнала Дунька.

Авдотья невольно улыбнулась: почудилось ей, что бежит какая-то незнакомая статная девушка. Дуньке пошел всего четырнадцатый год, но она вышла ростом в отца, была крута в плечах и в своих длинных юбках становилась похожей на взрослую девушку.

Но здесь, в степи, Дунька сразу же подоткнула свои юбки, чтобы не мешали. Светловолосая, голоногая, она нетерпеливо помчалась вперед. Авдотья проводила ее пристальным взглядом. Наталья шагала молча, хмурясь: вспомнила, должно быть, свои девичьи года.