Чтение онлайн

Степан вопросительно повел глазами по опущенным, замкнутым лицам коммунаров. Одна старая Авдотья-плакуша сидела, высоко подняв голову. «Либо коноводит она тут? От бабы униженье терплю!» — злобно подумал Степан.

Он встал, переступил с ноги на ногу и сказал гулким басом:

— Ну, глядите, — и крупно зашагал к двери.

Все молчали. Николай угрюмо сутулился над столом. Ксюшка, кося зелеными глазами, подмусливала двумя пальцами брови, чтобы они казались тоньше и темнее: она прогуливала ночи с орловскими парнями. Мариша укачивала маленького.

— О господи! — горестно прошептала она.

За столом произошло смутное движение. Молчание стало недобрым, и Дилиган поежился, как от холода, мучительная, заискивающая улыбка задрожала на его лице. Мариша еще ниже опустила голову. Гончаров глядел куда-то вбок, а его дородная жена озабоченно насупилась. Белоголовые мальчишки боязливо прижались к матери.

Ссору подняла кузнечиха. Схлебнув последнюю ложку кашицы, она вытерла губы, с треском бросила ложку на стол и зычно крикнула:

— Уйдем, мужик, отсюда! Добра не будет!

Глухой кузнец сидел, равнодушный к беззвучной жизни, которая текла вокруг него.

Тогда кузнечиха вскочила, через стол ткнула кулаком в жесткое плечо мужа и прибавила еще громче, со слезами в голосе:

— Книжки вычитывают! От добрых людей отрекаются! Живем тут, как на острове Буяне!

Кузнец поднял удивленное лицо:

— Чего ты… иди домой!..

Этот человек показывал свою буйную силу только на работе да во хмелю. В трезвом же виде был робок, стеснялся своей глухоты и говорил отрывисто, глотая слова. Сейчас он что-то бубнил жене и беспокойно оглядывался.

Но за столом уже задвигались, зашумели:

— Одной землей богаты!

— Землю есть не будешь!

— Лошади сбиты, одни хвосты остались!

— Помочью пары-то надо ломать…

— Какая помочь! Дружбы в округе ни с кем нету!

— Одни живем, как волки травленые!

— А ты про книгу молчи, — обращаясь к кузнечихе, возвысил голос Дилиган. — Там про совесть нашу писано: высшая книга. Я человек темный, — внезапно прибавил он звенящим голосом, — я, может, от жизни своей мечтал спастись…

Кузнечиху словно подкинуло: толстые щеки ее пошли красными пятнами, в глазах заиграли пьяноватые искры.

— Вона как! Живи, живи, да не топни! Винтом верчусь день-деньской, мужик из кожи вылез, парня сгубили, сном его одевает… А на кого спину гнем? На кого? На чужих детей?

— Был бы хлеб, а поделить сумеем, — тихим густым басом вставил Климентий. — По братству! — спохватившись, торопливо добавил он.

— Детные на всех своих косопузых пайку получают, — лениво проговорила Ксюшка. — У меня вон уже и пятки раскололись, а все пайка одна.

— Жениху не с пятки тебя глядеть, — медлительно и насмешливо сказала Дарья Гончарова. — А на дите зачем обижаться? Дите как колос. Поднимется и тебя же накормит. Эх ты, злая душа!

— Гляди, как бы я из тебя сок не выжала, — совсем уж дерзко процедила Ксюшка.

Дарья тяжело задышала и поднялась.

— Ну, девка, маком бы тебе сидеть до седого волоса!

Кузнечиха тоже вскочила. В яростном любопытстве она повертывала голову то к девке, то к Дарье. Когда те смолкли, кузнечиха сорвала с себя платок и всплеснула руками:

— Пропадем, бабоньки! К смерти предаемся! Вши в голову клюнулись!

— Цыц, баба! — вдруг рявкнул кузнец.

Он стал подыматься из-за стола, грозно выставив одно плечо. Кузнечиха так и села с раскрытым ртом. В тот же момент ее настиг ясный и твердый Авдотьин взгляд. Кузнечиха поперхнулась и стыдливо прикрыла платком лохматую голову.

Авдотья сказала своим сильным и ровным голосом:

— Погневались — сердце повытрясли. Без этого нельзя. В народе как в туче: в грозу все наружу выходит.

Кузнец тем временем поднялся над столом, огромные его кулаки сжались, сумрачное лицо напряженно застыло, как у немого, который не может выговорить желанное слово.

— Ребята!.. Работать надо… ребята! — наконец слабо крикнул он и одним боком опустился на скамью.

— И я говорю, — радостно поддакнул Дилиган, но тут же смущенно замолк.

Николай сидел, поглаживая светлые спутанные волосы.

— Я под крылом никого не держу, — тихо сказал он. — Все работают равно. Паек на душу даем, по уставу. А с орловскими обождем дружбу вести.

Авдотья бережно, обеими руками, взяла оставшуюся краюшку хлеба, обернула ее чистым полотенцем и принялась складывать ложки. Эти обычные, мирные движения как бы разрядили общую напряженность. Николай выпрямился и заговорил свободнее:

— Чего шумим? В страдное-то время! На своей полосе, бывало, чихнуть лишний раз боишься, за каждой минутой гонишься!

— Это так… Это верно! — смущенно подтвердили мужики.

— Траву снимем, урожай соберем, тогда кулаками помашем, — совсем резко закончил Николай. — Отдыхать надо, завтра по заре всех подыму.

Люди встали из-за стола и молча побрели по домам. Николай и Авдотья ушли последними.

— Розные мы все, матушка, — с глухой горечью высказал Николай тайную и настойчивую свою мысль.

— Розные, — согласилась Авдотья.

Но голос ее прозвучал так спокойно, что Николай замолчал и, удивляясь, подумал: «Может, она больше всех нас знает».

В коммуне положено было Авдотье печь хлебы, стряпать и присматривать за детьми.

— Мастерица ты на хлебы-то, — сказали ей бабы. — В поле народу и без тебя хватит.

— Ну что же, домовницей стану, сидидомицей, — серьезно ответила Авдотья. — Дети у меня ухоженные будут.

Она протерла мочалкой бревенчатые стены кухни, побелила печь, выскоблила столы, поставила лари с мукой, и скоро в кухне установился тот чистый, домовитый запах, что так любят старики и дети.

Жизнь в коммуне постепенно входила в колею. На рассвете вслед за Авдотьей поднимался Николай. Он шел прихрамывая по усадьбе, стучал в окна и коротко покрикивал: