Чтение онлайн

– Насколько можно судить, вы, доктор Ранду не женаты? – проговорил, наконец, капитан, весьма тонко прикрывая мой «срам».

– Да, сэр, – выдохнул я, – не сподобился. Вел кочевую жизнь, редко бывал в обществе порядочных женщин.

Капитан Гуилхем понимающе улыбнулся. Мое зелье, как я его называл в шутку, уже было готово и я, радуясь, что теперь можно направить разговор совсем по другому руслу поднес глиняную кружку с парящей жидкостью капитану.

– Вы должны выпить это, сэр, мелкими глотками, – деловито произнес я, – несусветная гадость, но, тем не менее, не дает лихорадке шанса.

– Спасибо, что предупредили, доктор, – ответил он, принимаясь за питье.

Он отважно осушил сосуд и откинулся на подушки, он был совершенно измотан, но я не намерен был оставлять его в покое. После этого я мучил капитана еще четверть часа и только по истечении столь продолжительного времени я позволил ему отдохнуть. Пока он спал, я удобно устроился в кресле и, закутавшись в толстый плед, тоже попытался уснуть, но ночная вахта так меня растормошила, что о сне можно было забыть, как минимум до утра. Поднявшись на ноги и, не снимая пледа, я пошел к моему пациенту и нащупал на его запястье пульс. К своему удовлетворению, я обнаружил, что жар понемногу стал отпускать его, а пульс восстановил обычный ритм.

Исполнив свой врачебный долг, я, подойдя к окну, посмотрел на дождь и вновь вернулся в кресло, вытянув ноги. Я думал о миссис Харрисон. Вернее сказать, я отгонял мысли о ней, но они упрямо возвращались ко мне, питая мою душу призрачными мечтами. В этом была какая–то насмешка судьбы, – влюбившись в замужнюю даму, с которой не говорил, в общем, и часа, я чувствовал ее так будто за нашими плечами целая жизнь рука об руку и я знаю о ней все. Дожив до сорока трех лет, я не чаял, а, в общем–то, и не стремился, встретить женщину, с которой бы мог провести остаток своих дней. Как моряк я в достатке получил плотских утех в объятьях знойных портовых красоток, но душа моя пребывала в покое, не испытывая ни сладости встреч, ни горести разлук. И вот теперь, когда я считал, что жизнь моя устоялась, а любовь моя, вероятно, затерялась где–то в далеких краях, теперь силы, коим вверено ведение наших судеб, решили развлечься и вселить в душу мою смятение нелепых надежд. Я понял, что погибаю, и сейчас я решил немного побаловать себя фантазиями, тем не менее, трезво осознавая, безнадежность ситуации.

Я тешил себя только тем, что некоторое время буду находиться в одном доме с женщиной, которая никогда не станет моей, а в дальнейшем иногда встречаться с ней в обществе ее домашних по мере необходимости моего общества. Мне было горько от мысли, что для неё я только гость и врач, но, черт возьми, никогда в жизни я не был так счастлив как сейчас. Я закрыл глаза и мысленно произнес ее имя: Алиса.

– Вот вам и пробоина в борту ниже ватерлинии, доктор, – знакомый баритон вернул меня к действительности и поверг в совершенное замешательство, похоже, я произнес имя леди вслух. Я окончательно пришел в себя от ужаса и подскочил в своем кресле. Капитан лежал, обернувшись в мою сторону, и должен признать, что выглядел он значительно лучше.

– Сэр, гм, – пробормотал я, судорожно пытаясь выкрутиться из создавшегося положения, – я не… вы не подумайте…

– Любовь, извините за банальность выражения, коварная штука, доктор Ранду, – перебил он меня, и я не уловил в его тоне гневных ноток, – когда ты самоуверенно думаешь, что застрахован от такого рода переживаний, то вскоре идешь ко дну со всей наглой непобедимостью.

– Миссис Харрисон похожа на свою мать? – поддержал я его, подозревая, что речь идет о миссис Гуилхем.

– Нет, – сказал он с улыбкой, – Алиса красавица, а ее мать не считалась таковой. Копна непослушных рыжих кудряшек, веснушки на лице. Как говорили, ничего особенного, обычная девчонка, а я боялся потерять свое отражение в ее взоре. – Он закрыл глаза. Я не посмел прервать паузу и смиренно ждал. Вскоре он заговорил опять, не открывая глаз, вызывая в памяти прошлое. – Небеса послали мне это чудо в надежде, что я, испепелив себя прежнего покаянием и смирением, как птица Феникс воспряну из пепла собственных грехов, утешусь сторонним взглядом на счастье и покой той, что была мне так дорога. Но я пошел другим путем, и наши дороги разошлись навсегда. – Он вновь замолчал, но я понял, продолжать он не будет. Слишком изранена душа, а воспоминания бередят его все еще воспаленные шрамы.

– Сэр, – проговорил я в нерешительности после длительной паузы, – я не в коей мере не собираюсь тревожить миссис Харрисон своими признаниями. Она любит своего мужа, а он боготворит ее. Простите, сэр, что позволил себе хоть на мгновение мечтать о вашей дочери.

Капитан открыл глаза и посмотрел на меня с сочувствием.

– Бросьте, доктор Ранду, – произнес он, – не извиняйтесь за любовь. Любовь жаждет благодарности.

Почтенный эльф

Уже на исходе была неделя, как я поселился в Латус–хилле и очутился в водовороте событий и переживаний, так круто изменивших не только само течение жизни моей, – чего я собственно добивался, – но и переворошивших безупречный душевный порядок, приобретенный мною за долгие годы.

Мои романтические стремления, лишившиеся крыльев еще на взлете, теперь, жалобно трепеща обрубками, с тоской и одновременно умиротворением находили утешение в чувстве самопожертвования, замешанного на стоическом отречении от надежды, и я стал находить в этом некое извращенное удовольствие. А вскоре меня стала забавлять моя юношеская влюбленность. Я даже вывел своеобразный закон о равновесии чувств в людской природе и порадовался, – как старый зануда, – что любовь соизволила посетить меня в столь серьезном возрасте, когда, прежде чем в избытке ломать дрова, одолевает здравый смысл и нашептывает до омерзения прагматические доводы.

Миссис Харрисон теперь предстала предо мной идолом поклонения и предметом восхищения, сродни шедевру искусства, – смотри, восторгайся, но руками не трогай. Может быть, кто–то упрекнет меня в неспособности бороться, в мягкотелости и прочих, нелицеприятных для мужчины недостатках, я не оскорблюсь. Ведь я пришел слишком поздно, и нарушать душевный покой столь внезапно полюбившегося мне человека, – кстати, счастливого в браке, – делать его заложником своего страдания, значит, предать само понятие любви. Впрочем, все это спорно и субъективно. А тем временем коварное чувство могло торжествовать победу, – я его очередная жертва, – но праздновать я ему не позволил, испортив погоду для фейерверка холодностью рассудка и туманными философскими выводами.

Итак, после памятного короткого разговора с капитаном Гуилхемом о моих чувствах к его дочери, я решительно взял курс на жесткое подавление душевных порывов. И в этот мучительный для меня момент, мне была предложена в полное пользование библиотека Латус–хилла, весьма кстати, ибо широко известная истина, заключавшаяся в отвлечении от дел сердечных занятиями преимущественно умственными, имела под собой твердую основу.

Сие святилище науки, фантазий и мудрости было расположено в отдельном крыле замка, вероятней всего пристроенном, где–то на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков, – просторное помещение с тяжелыми балками под потолком и великолепным камином, образчиком высокого мастерства резчиков по камню елизаветинской эпохи. Стены, к которым прилагались две деревянные стремянки, являли собой сплошные стеллажи, заполненными книгами в кожаных переплетах и золотым теснением. (Говорят, у короля Георга приличная библиотека, так вот эта, как мне кажется, отличается не меньшей редкостью и богатством собранных в ней фолиантов). Массивный рабочий стол красного дерева, крытый изумрудным сукном с письменными принадлежностями, вычурным канделябром в восточном стиле и тяжелым пресс–папье венчал собой центр библиотеки. Стул с высокой резной спинкой и мягким сиденьем манил посетителя удобством и царственностью.

Здесь в библиотеке теперь я пропадал день–деньской, зачастую не выходя даже к обеду, ссылаясь на отсутствие аппетита, что, конечно, было полной ложью, так как способность наслаждаться пищей никогда не покидала меня, и я был несказанно голоден. (Вероятно, кто–то догадывался о моем лукавстве, и незатейливые закуски в компании с бутылкой отменного вина иногда появлялись в моей светлице).

Единственным исключением в этом добровольном заключении были те часы, которые я проводил в обществе, спасенного мной от лихорадки капитана Гуилхема. Он вызывал меня вечером в гостиную пропустить по стаканчику бренди, – не было случая, чтобы я когда–либо отказывался от выпивки, да еще в интересной компании, – пофилософствовать на отвлеченные темы или сыграть партию–другую в шахматы. К тому же капитан Гуилхем оказался весьма чутким и корректным человеком, предварительно выдворяя предмет моих мечтаний за пределы гостиной, ни разу не заикнувшись о моих любовных притязаниях. Мне нравилось говорить с ним, а вернее слушать его.

Повествование капитана было оригинальным. Речь его не отличалась изысканностью, но была полна эмоциональных интонаций и насыщена всевозможными метафорами, зачастую пересыпанными специфическими словечками присущими людям морской закалки. Его голос, густой чуть хрипловатый баритон, был создан для рассказа. Он много знал и много видел, и мой опыт моряка и путешественника был просто жалкой каплей событий в сравнении с его потоком приключений, и подчас я внимал капитану, чуть ли не раскрыв рот. Лично о себе капитан Гуилхем говорил немного, что сильно огорчало меня. Ведь я хотел услышать рассказ о роковом убийстве, вероятно повлекшем за собой ряд событий, круто изменившем его жизнь. Но старый моряк не торопился поведать мне сие, а я, набравшись терпения, смиренно ждал.