Больше не уходи
Шрифт:
И вдруг этот звонок. Она сама позвонила ему, пробормотав что-то про дождь…
— Ты поужинаешь со мной? — спросила Валентина, принимая из его рук цветы и в смущении отводя взгляд. — Я, наверно, не должна была этого делать… Ты мог подумать обо мне все, что угодно…
Подойдя к ней совсем близко, Саша так решительно обнял ее, словно ему только что сказали, что теперь эта женщина принадлежит ему по праву и он волен делать с ней все, что захочет…
Валентина, попав в объятия, зажмурилась, чтобы Саша, переполненный нежностью, не увидел бы выражения ее лица; он был бы потрясен, встретив ледяной взгляд и плотно сжатые губы…
Она хотела обмануть саму себя, хотела, оказавшись в объятиях Саши, представить на его месте Невского, но чувства, пережитые с Игорем, были неповторимы. И вообще непонятно, зачем она позвонила… Ей и дверь открывать не следовало, пусть это стоило бы дружбы с Сашей. Но тогда она бы еще несколько часов оставалась совсем одна… А Валентина уже не могла находиться в одиночестве, при мысли, что во всем большом городе нет человека, с которым она могла бы забыть о своей сердечной боли, ее брала тоска. Она хотела забыть Невского. А этого можно было добиться, лишь встречаясь с другим. И вот этот мужчина, которого Валентина подсознательно выбрала на эту роль, обнимал ее, ожидая, когда она ответит на его ласку.
Подняв руки, Валентина обняла его за шею, приблизила свое лицо, потом, сделав над собой усилие, приоткрыла рот и коснулась его губ, и тут же почувствовала, что находится в руках опытного мужчины, который, словно получив согласие, принялся целовать ее долгими поцелуями… Она хотела снова спросить его об ужине, чтобы его приход обрел хотя бы какой-нибудь смысл, но Саша уже подхватил ее на руки и понес в комнату. Раздев Валентину, разделся сам и, пробормотав что-то, опрокинул ее на спину…
— Я не могу, — услышал он тихий сдавленный голос и последовавший за этим всхлип: Валерия-Валентина плакала.
— Почему? — Он тяжело дышал, держась из последних сил. — Ты нездорова?
— У меня с мозгами не в порядке, — Валентина поспешила подняться, приводя в порядок платье. — Извини меня, Саша, но мне нужно срочно уехать… Я больше не могу здесь находиться…
— Ты всегда поступаешь так? — услышала она его голос, они сидели на кровати в темноте и оба тяжело дышали.
— Как так?
— Сбегаешь со своей свадьбы, приглашаешь к себе, а потом вышвыриваешь за порог… Что ты себе позволяешь?
Она вздрогнула, будто ее ударили: он был совершенно прав, она ведет себя как самая настоящая истеричка.
— Я люблю другого мужчину, который меня бросил, — с трудом разлепив пересохшие от волнения губы, произнесла Валентина, чувствуя приближающиеся слезы, — поэтому я совершаю эти нелепые поступки… Ты прости меня, Саша, но постарайся понять… Я хотела (и ты это понял), чтобы ты пришел ко мне… Но у меня не получилось…
— Если ты будешь так себя вести, у тебя никогда ничего не получится. Я уверен, что тот мужчина, которого ты любишь, натерпелся от тебя… Ты должна быть просто женщиной и не усложнять все… Я веду себя, может быть, не совсем так, как тебе бы этого хотелось, но ты должна понять, что мужчины устроены по-другому… Обними меня, приласкай, позволь себе расслабиться и побыть просто женщиной, отдайся мне, ни о чем не думая, и ты поймешь, что все не так уж и плохо… Я же чувствую, что ты сейчас нуждаешься в тепле, в мужчине… Так, как поступаешь ты, не делает никто. Это жестоко, наконец, по отношению ко мне…
Валентина послушно легла, развела ноги и закрыла глаза.
— Хорошо, я попробую, — прошептала она, глотая слезы.
12
Борис замер перед дверью, затем сорвал с головы повязку и, с трудом прикрыв рану жиденькими прядками темных волос с проседью, спрятал бинты в карман. Он вдруг понял, что силы его иссякли. Он опустошен, московский воздух выветрил из его круглой лысоватой головы все мысли, а из сердца — все чувства. И все же отступать было некуда: он позвонил в дверь и вздрогнул, как нашкодивший мальчишка. Да, он испытывал жгучий стыд за свой поступок, которому уже больше пятнадцати лет. Но что поделать, если привычка каждый день начинать новую жизнь оказалась неистребимой?!
В его жизни было несколько этапов: болезненное одиночество подростка, скрашиваемое игрой на пианино (классике он предпочитал джаз, а потому вскоре был исключен из музыкальной школы за неуспеваемость); фотокорреспондент в местной газетенке (Борис мог задержаться в командировке на неделю, а то и две, за что также был уволен); лабух в местном ресторане (деньги, женщины, выпивка); Полина — небесное создание, которое подарило ему дочь; Валентина — куклы, велосипед, швейная машинка, тройки по математике, прогулки по лесу, поездки в Москву; Париж (ресторан, деньги, крохотная квартирка на Фруадво и бесплатная порция «Пино де Шарант»); Бланш с ее белой кожей, светлыми волосами и гибким теплым телом и теперь вот Эмма Латинская — авантюристка, которая готовит ему холодное блюдо под названием «тюрьма или смерть»… Что может быть хуже? Борис даже не потрудился навести о ней справки, чтобы хотя бы приблизительно знать, что можно от нее ожидать за те десять миллионов франков, которые старуха отдала ему с такой небрежностью и смехом… С молодым смехом, между прочим… Наверное, Патрик Валанс был в свое время очарован молоденькой Эммой, француженкой русского происхождения и женщиной со змеиными повадками… Было в Эмме нечто такое, что заставляло мужчин испытывать к ней интерес, пусть даже он и подогревался денежками…
Что касается франков, Борис знал, как с ними поступить. Сначала, правда, он представлял себе, что сходит с трапа самолета в Москве, сгибаясь под тяжестью «дипломата», набитого наличными, но потом решил во что бы то ни стало увезти Валентину с собой и все свои деньги потратить на нее уже в Париже… Борис не доверял Москве, России; он любил ее, как легкомысленную транжиру-мать, которой все прощал, но жить предпочитал от нее подальше.
* * *
Неужели он увидит сейчас свою дочь, свою Валентину, которая столько раз снилась ему по ночам и о которой он так мечтал все эти годы… Ему было стыдно, но, с другой стороны, Борис был счастлив этой минутой ожидания, когда за дверями вот-вот послышатся ее шаги, щелкнет замок…
Дверь распахнулась, и он увидел высокую стройную девушку в домашнем халате, ворот которого был утыкан иголками и булавками.
— Я Борис Захаров, твой отец, — произнес Борис, замерев.
— Папа? — Валя покраснела, отступив назад. — Ну здравствуй, — и она крепко обняла его.
В комнате она усадила отца в кресло и в сильнейшем смущении предложила водки.
— Я не против… А ты одна? Где же твой жених?
— Я же писала тебе, что рассталась с ним… Сбежала с собственной свадьбы…
Все это было похоже на сон: Москва, больница, Валентина, подающая ему на вилке огурчик…
— Бланш рассказывала мне о тебе… Ты не сердишься, что я не приезжал? — Борис взял ее руку — она была ледяной.
— Нет, что ты… Я все понимаю…
— Я бы хотел посмотреть на твои работы, она мне столько рассказывала…
— Пойдем, пойдем, конечно… Я тебе все покажу…
— Подожди, — отец снова взял ее руку в свою: ему необходимо было осязать ее, удостовериться, что он разговаривает не с призраком или видением из сна, а с живой Валентиной. — Я должен сказать тебе сразу — без тебя в Париж не вернусь… Пусть даже ты поедешь со мной на время, все равно… Валя, у меня есть деньги, я хочу устроить твою жизнь… Мы организуем тебе показы в Париже, я попросил Бланш заняться этим вплотную: найти нужных людей, узнать условия… А потом я куплю тебе ателье, и ты будешь работать… Выйдешь замуж, и все будет хорошо… Я волнуюсь, не обращай внимания, если я скажу что-то для тебя странное… Нереальность происходящего кружит мне голову… Как мама? У нее все хорошо?