Чтение онлайн

В марте, как отметил Ленин, Россия стала самой свободной страной в мире. Революция пока еще не требовала слишком больших жертв. В Петрограде потери составляли порядка тысячи пятисот человек. В других местах этой огромной страны свержение старого режима прошло практически бескровно. Только в Кронштадте можно было получить представление о будущей бойне. Моряки, являясь, как всегда, самым революционным элементом армии, убили адмирала и сорок офицеров. Царские чиновники, вызывавшие особую ненависть, были заключены в тюрьму. Но еще не наступило время полного беззакония, мародерства и самосуда. Памятуя о ненависти, накопившейся за десятилетия репрессий, терроре и антитерроре 1905—1906 годов, надо признать, как это сделал мир, что Россия явила пример мягкой, гуманной революции. Мало кто мог подумать, что успешный государственный переворот не повлечет за собой убийство царя, но Николай Кровавый, как его называли революционеры, был просто арестован. Непосредственно после победы революции появилось чувство облегчения, восторга и великодушия. Каждый русский, будь он великим князем или анархистом, наслаждался обретенной свободой. Роль подколодной змеи в этом раю сыграла проблема власти, решенная беспрецедентным способом. Историки объясняют нам, что за свержением режима следует борьба различных партий, классов и личностей за власть. То, что произошло в России на следующее утро после Февральской революции, не соответствует никаким историческим законам. Великий князь Михаил отказался от трона, освобожденного братом. Генералы с тоской смотрели на некое подобие центральной власти, которая будет указывать им, что следует делать. Временное правительство со страхом думало о стоящих перед ним задачах. Теперь вместо монарха рядом с ним оказался представитель народа – Петроградский Совет, который наслаждался ролью «половины правительства», издавал манифесты, улаживал вопросы высокой политики, при этом решительно отказываясь нести ответственность за такие прозаические, будничные дела правительства, как ведение войны, сбор налогов. Идея о любом претенденте на всю полноту власти в революционной России была столь неуместна, что, когда в июле Ленин объявил о желании большевиков принять на себя руководство страной, его заявление вызвало не столько негодование, сколько всеобщее удивление. Он что, действительно может справиться с армией, голодом, с восставшим народом и сотнями других проблем, стоявших перед Россией?

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов казался олицетворением революции. Он действительно был воплощением истинной демократии, парламентом простых людей, отличным от Думы с ее ограничительным правом голосования или западных законодательных собраний, состоящих из буржуазии и политических соглашателей. Совет был огромным органом, состав которого менялся в пределах от двух до трех тысяч человек, подавляющее большинство которых были простыми рабочими и солдатами. Совет, как само собой разумеющееся, въехал в освобожденный Думой Таврический дворец, символизируя тем самым превосходство народа над буржуазным парламентаризмом. Существует много восторженных описаний Совета в первые дни революции. Давка и сутолока, царившие на заседаниях, передавали энергию этой воинствующей демократии, ее непреклонную решимость создать народное правительство. Не отшлифованные предложения парламентариев, а простые, сердечные чувства солдат и рабочих звучали в Таврическом дворце. Ни цветистое красноречие, ни политические сделки не портили эту картину демократии в действии.

Но, увы, только внешне. Под внешним глянцем скрывалась слабость Совета, его недееспособность. Хотя в Петрограде рабочих было намного больше, чем солдат, но именно солдаты составляли большинство в Совете. Кроме того, многие политики из интеллигенции, бывшие политические заключенные, были или кооптированы, или просто сами вошли в Совет. На заседаниях присутствовало множество людей «с мандатами бог знает от кого», отмечает историк революции H.H. Суханов.

Но главный недостаток заключался в размерах Совета и его нестабильности. Таким образом, в самом начале, за внешней стороной демократии, решения Совета принимались горсткой интеллигентов и лидеров социалистов. Как управляли этим огромным неповоротливым органом несколько человек, хорошо иллюстрирует случай, имевший место во время первого заседания. Из ниоткуда возник реликт прошлого, председатель Петербургского Совета в 1905 году, Хрусталев-Носарь. Он в течение долгого времени не имел никаких связей с революцией и социалистами. Хрусталев-Носарь оказался замешанным в личных скандалах и зарабатывал средства к существованию тем, что писал для реакционной прессы. Теперь он настаивал на том, что должен возглавить руководство новым Советом. Глубокое уважение к прошлому и мягкость инициаторов «революционной демократии» позволили этому вконец опозоренному человеку почти добиться своего, и лишь с большим трудом удалось убедить его искать удачу в другом месте.

Руководство Исполнительным комитетом перешло в руки социалистов. Меньшевик Чхеидзе, член Думы, стал председателем, а эсер Александр Керенский и меньшевик Скобелев его заместителями. Но, как отмечал Троцкий, «на первом этапе вдохновителем был не председатель комитета Чхеидзе, честный и ограниченный провинциал…». (Чхеидзе был грузин, и этим объясняется несколько снисходительное отношение Троцкого.) Идея создания Совета исходила от горстки радикальных интеллигентов, представляющих не какую-то определенную партию, а левое крыло. Двое, безусловно, достойны упоминания; их личности объясняют многое из того, что происходило в Совете и в революции.

H.H. Суханов написал объемный, многословный труд о 1917 годе. [238]

Ленин весьма нелестно отзывался о Суханове и людях подобного рода: «Наши мелкие буржуазные демократы, педанты и трусы». [239]

Суждение Троцкого выглядит более справедливым: «Полународник, полумарксист, скорее добросовестный наблюдатель, чем государственный деятель, журналист, нежели революционер… он был способен придерживаться революционной концепции только до того момента, пока не наступала необходимость применить ее в действии». Однако в известном смысле Суханов был необычной личностью. Во время революции он был постоянно в движении. Незваным гостем приходил на собрания большевиков, придирался и надоедал Керенскому. Казалось, что в первые драматические дни революции он был повсюду. По профессии писатель-экономист, при старом режиме Суханов занимался вполне типичным для радикального интеллигента делом. Под собственной фамилией, Химмер, он работал в Министерстве сельского хозяйства, а под политическим псевдонимом – журналистом и принимал участие в революционных разговорах.

его близким товарищем был Юрий Стеклов. Литератор и эссеист, Стеклов долгое время разрывался между меньшевиками и большевиками. В Советской России, уже будучи коммунистом, он стал одним из ведущих публицистов (им написаны труды по истории марксизма, революционного движения, биографии Чернышевского, Бакунина и других). Подобно бесчисленному множеству людей он закончил свою жизнь в тюрьме во время Второй мировой войны. Совет поручил Стеклову крайне важную работу, назначив его редактором газеты «Известия».

Суханов, Стеклов и подобные им люди, хотя и не имели никакой реальной поддержки со стороны рабочих и солдат, сыграли важную роль в те первые критические дни, поскольку были «литераторами», понимавшими, как написать воззвание, как редактировать газету, и имевшими друзей в среде радикальной интеллигенции (Суханов в то время находился в близких отношениях с Максимом Горьким). Одним словом, могли наделить революцию необходимым красноречием. Эти «неприкаянные интеллигенты» оставили заметный след в истории Совета. Они, как говорится, были радикальными социалистами. За ними не было никакой организации, их политика отражала непонятную доктрину. Что должна делать революция, то есть Совет? Ответ марксиста-интеллигента обусловливался двумя страхами: возможностью контрреволюции и реставрации старого режима. Невероятно, но этот страх, несмотря на ту легкость, с какой этот режим был повержен, упорно преследовал их. Армией все еще командовали царские генералы и офицеры, следовательно, революция, по мнению Суханова, «должна была завоевать армию», даже ценой беспорядков и поражения в войне.

Другой страх крылся в их доктрине. Революция победила, народ сверг режим. Но может ли народ захватить власть? Марксизм учил, что Россия не готова к социализму, народ – пролетариат – не готов взять в свои руки управление страной. Наступило время для «буржуазно-демократического режима», а не для социализма. Но можно ли этому буржуазному режиму доверить всю полноту власти? Конечно нет. «Революционная демократия» должна бдительно следить за банкирами, промышленниками и всеми теми, кто станет министрами, чтобы они не смогли предать революцию и интересы народа. Таким образом, радикальные интеллигенты придумали невиданную доселе форму правительства, восторженно одобренную эсерами и меньшевиками: буржуазия должна взять власть и сформировать Временное правительство. А «революционная демократия», то есть Совет, благородно откажется от участия в этом правительстве. Совет будет строго следить за буржуазным правительством и при необходимости сдерживать его, непрерывно напоминая, что оно руководит страной только благодаря великодушию Совета. Правда, возникало одно но: что будет, задавался тревожным вопросом Суханов, если буржуазия откажется взять власть в свои руки? Он успокоился только тогда, когда «капиталисты» согласились сформировать Временное правительство и избавили Совет от решения этого сложного вопроса. [240]

Совет, опасаясь возврата к царскому режиму, принял важное решение. Стеклов и юрист Соколов подготовили приказ № 1, опубликованный 1 марта 1917 года. Приказ адресовался всем сухопутным и морским военным соединениям, которые были обязаны сформировать комитеты, Советы. Теперь каждая воинская часть подчинялась Петроградскому Совету и своему солдатскому Совету. Все оружие должно было находиться в ведении Советов и «ни при каких условиях не передаваться офицерскому составу, даже по их приказу». Прежние формы приветствия и обращения между солдатами и офицерами были отменены. Советы должны были улаживать все недоразумения, возникающие между рядовыми и командирами.

Очень сомнительно, что какая-нибудь армия, следуя этому приказу, могла бы долго сохранять боеспособность. Спустя несколько дней по трезвому размышлению было издано дополнение к приказу № 1: солдатские комитеты должны решать только политические вопросы. Однако сделанного не воротишь. Авторы стремились с помощью приказа сохранить армию, панически боясь, что «человек на белом коне» погубит революцию. «Совет должен был вести упорную борьбу за армию, которую было необходимо оградить от влияния буржуазии для того, чтобы гарантировать окончательную победу революции» [241] , – пишет Суханов.

Но вместе с водой из ванны выплеснули и ребенка. Дисциплинированная аполитичная армия – одно из необходимых требований демократии. Приказ № 1 противоречил этому требованию, он подрывал силы армии и воинскую дисциплину и грозил в недалеком будущем военным переворотом. Авторы приказа не думали о подобных последствиях; они были попросту не сведущи в военных делах. И среди них не было ни одного большевика.

Сторонники Ленина оставались фактически на вторых ролях во время событий февраля – марта 1917 года. Среди политически сознательной части рабочих сторонников большевиков было довольно мало по сравнению со сторонниками меньшевиков и эсеров. Шляпников и Молотов, честь им и хвала, смогли сохранить ядро своей партии и были приглашены, скорее из уважения к товарищам социалистам, на заседания исполкома Совета. Но они не относились к тем революционным лидерам, которые в непредвиденных случаях могли бы мгновенно принять решение. Возможно, они забыли указания Ленина. Когда Совет проголосовал за буржуазный состав Временного правительства, большевикам удалось набрать только девятнадцать голосов против четырехсот. Что им оставалось делать? Конечно, не было и речи о том, чтобы принять участие в буржуазном правительстве. Хотя, с другой стороны, как можно было вести борьбу против воли пролетариата, выраженной Советом? Россия не была готова к советскому правительству; об этом совсем недавно говорил даже Владимир Ильич. Поэтому Шляпников и Молотов стали ждать указаний из Швейцарии или возвращения старых большевиков, которых недавно выпустили из сибирской ссылки. А пока занимались текущими делами: возобновили издание газеты «Правда» и реквизировали под Центральный и Петербургский комитеты большевистской партии роскошный дворец. [242]