Чтение онлайн

В первые дни марта революция была завершена. Возглавил Временное правительство, эту «половину власти», князь Георгий Львов, депутат Первой Государственной думы, председатель Всероссийского земского союза. Этому человеку, ставшему номинально высшим должностным лицом революционной России, больше подошла бы должность председателя или премьер-министра конституционного правительства в мирное время. Большинство историков, упомянув о Львове в связи с формированием Временного правительства, в дальнейшем вспоминают о нем только в связи с его отставкой в июле 1917 года. его правительство состояло из кадетов и умеренных демократов. Лидер конституционных демократов профессор Милюков получил портфель министра иностранных дел, а капиталист Александр Гучков, председатель Третьей Государственной думы, стал военным и морским министром Временного правительства.

Суханов и Стеклов мечтали о совершенной гармонии, однако Совет существовал отдельно от правительства. С самого начала все испортил один человек – Александр Керенский, эсер, заместитель председателя Совета, согласившийся занять должность министра юстиции Временного правительства. Многие видели в этом молодом адвокате (в то время ему было тридцать пять лет) будущего диктатора России. Он был ведущим представителем «революционной демократии» и одновременно министром буржуазного правительства. Совет, опрометчиво решивший, что ни один социалист не должен принимать министерский портфель, легко поддался эмоциональной просьбе Керенского: «Я говорю, товарищи, от всей души, от всего сердца, и если будет необходимо, докажу… если вы не верите мне… я прямо здесь… на ваших глазах… готов умереть». [243]

В будущем для него подобная манера станет довольно характерной. Человек, которому в марте прочили большое будущее, ретроспективно будет рассматриваться как Гамлет русской революции. Тогда в революции было много Гамлетов, и только один серьезный кандидат на диктатора.

В тот момент он изнывал от нетерпения в Швейцарии. Оригинальный взгляд Ленина на революцию (сговор Франции и Британии ради обеспечения сепаратного мира) вскоре уступил место более реалистичному представлению. Однако новости, по большей части оптимистичные, тоже приводили в ярость. Все замечательно, но идет не так, как было задумано. Меньшевики и эсеры предают пролетариат. Не совсем понятно, чем заняты большевики. В марте Ленин написал: мы хотим «мира, хлеба и свободы». Но так хотел каждый. Мир, но с кем и как? Еще накануне отъезда из Швейцарии 11 апреля (29 марта) Ленин не допускал возможности заключения мира с германским империализмом и заявлял, что большевики будут вести революционную войну против немецкой буржуазии. Социалистам, писал он, необходимо государство и власть; они не анархисты. Он отдавал себе отчет, что Россию может охватить анархия.

Постепенно все упорядочивалось. Россия получила своего рода правительство; отступила непосредственная угроза анархии. Но появилась другая опасность: что, если буржуазное Временное правительство решит показать зубы и подойдет к проблеме войны с деловой точки зрения? Ленин имел чересчур высокое мнение о дееспособности правительства. Об этом свидетельствует письмо Ленина Коллонтай от 16 марта 1917 года. Он сомневался, что кадеты легализуют партию большевиков (в то время каждая партия в России находилась на легальном положении), и добавлял, что, если они это и сделают, «мы все равно должны заниматься и легальной и нелегальной работой». [244]

Для Ленина Керенский, который временами многим казался столпом революции, был «болтуном», «идиотом» и «наверняка» агентом русского буржуазного империализма. [245]

События, происходящие в большевистской организации в России, заставляли Ленина всеми силами стремиться домой. 12 марта Сталин и Каменев вернулись из сибирской ссылки. Сталин, Каменев и еще один большевистский олигарх Муранов просто отпихнули младших по возрасту Шляпникова и Молотова и взяли на себя управление делами партии и ее прессой. К ужасу Ленина (хотя сам он еще не выработал альтернативной политики) вновь прибывшие заняли примиренческую позицию в отношении меньшевиков и (о, ужас!) в отношении Временного правительства. Она практически не отличалась от позиции ненавистных «социалистических патриотов». Что за ерунду бормотали раньше большевики об окончании войны, писал Ленин. «Когда армия находится лицом к лицу с врагом, будет самой большей глупостью убедить ее сложить оружие и отправиться по домам. Это будет политика не мира, а крепостничества, политика, презрительно отвергаемая свободной страной». [246]

Только уничтожение германского империализма может привести к миру.

Даже Суханов, который в начале войны гордо объявил, что всегда был «пораженцем», свидетельствовал: «В течение первых недель солдаты Петрограда не только не стали бы слушать, но не допустили бы никаких разговоров о мире. Они были готовы поднять на штыки любого неосмотрительного «предателя», ратующего за «открытие фронта врагу». [247]

Это было весьма прискорбно для «интернационалиста», «циммервальдиста», каким считал себя Суханов. Как в приватной беседе объяснил Каменев, находившийся в Швейцарии Ленин метал громы и молнии против «оборонцев», но большевики в России совсем иначе относились к этой проблеме.

Известия о том, что большевики, судя по всему, рассматривают вопрос о примирении с меньшевиками, приводили Ленина в не меньшее бешенство, чем известия о пораженческих настроениях. Как и в 1905 году, политически грамотные рабочие не могли взять в толк, почему, когда революция призывает объединить все усилия, русские марксисты стремятся к разделению. Ленин, должно быть, представлял будущие бесконечные споры с Мартовыми, Данами и другими, тогда как все возможные усилия должны были быть брошены на создание новой русской, а затем и европейской, революции. Он был абсолютно уверен, что, оказавшись в России, сможет переубедить свою заблуждающуюся когорту, а поэтому должен как можно скорее вернуться домой.

Но как это сделать? Франция, Англия и Италия не собирались способствовать в проезде по своей территории человеку, который считал, что империалистическая война должна быть превращена в гражданскую. Тем русским революционерам, которые подобно Плеханову скатывались в оценке войны к оборончеству, помогали вернуться в Россию. А вот Ленин и многие другие, как известно, не проявляли дружественного отношения к союзникам. Под давлением Совета Временное правительство согласилось помочь возвращению изгнанников вне зависимости от их политических убеждений. Но даже в этом случае Ленин не мог быть до конца уверен, что, проезжая по Франции, не будет арестован и интернирован. Остался единственный выход: пробираться в Россию через вражескую территорию.

С первых дней войны германское имперское правительство и Генеральный штаб понимали, какую большую помощь они могли бы получить от русского революционного движения. Внутренняя подрывная деятельность врага признавалась во время войны законным оружием. В случае с Россией возможности использования такого оружия были безграничны. Для решения всех вопросов, связанных с русскими революционерами, у правительства Германии был компетентный специалист и советник, доктор Александр Гельфанд, не кто иной, как наш старый приятель «толстяк» Парвус, член русской социал-демократической партии, создавший вместе с Троцким теорию «перманентной революции». Война застала его в Германии, где он стал «социал-патриотом», чуть ли не немцем. Он разбогател, причем не только благодаря спекуляциям во время войны; германское правительство оплачивало его услуги по проведению пораженческой и подрывной пропаганды в Российской империи. [248]

Гельфанд знал русских социалистов от Аксельрода до Зиновьева. Вполне естественно, что большевики должны были вызывать у него живейший интерес, но до Февральской революции он безуспешно пытался сблизиться с ними. Шляпников пишет, что во время пребывания в Скандинавии он категорически отвергал все попытки назойливого Парвуса. Большевики, жившие в Швейцарии, испытывали серьезные финансовые затруднения, но до февральских событий было бы немыслимо принять от Германии любую помощь.

Теперь в связи с революцией ситуация кардинально изменилась. Большевики, стремясь в Россию, нуждались в помощи Германии. Германский посланник в Швейцарии телеграфировал домой: ему сказали, что «известные русские революционеры хотят вернуться в Россию через Германию, поскольку из-за субмарин опасаются ехать через Францию». [249]

Настоящая причина, как нам известно, заключалась совсем в другом.

Согласно всем советским источникам инициатива возвращения Ленина через Германию принадлежала Мартову. [250]

Это был один из тех редчайших случаев, когда большевики решили приписать врагу конструктивную идею. Мало того, существует подозрительно много рассказов о нелепых планах Ленина, связанных с возможностью поездки в Россию. То он собирался ехать через Англию в парике, то через Германию, но со шведским паспортом и притворившись глухонемым. Ганецкий, агент Ленина в Стокгольме, весьма неумелый лгун, предлагает совершенно немыслимую версию: в марте Ленин просил его достать паспорта двух шведов, которые были бы похожи на него и Зиновьева. Ленин со своим неразлучным заместителем собирались проехать через Германию как два глухонемых шведа. [251]