Чтение онлайн

– Ах, она как всегда… проявляет свою глупость… бегает повсюду то с одним чокнутым виолончелистом, то с другим…

– Я всегда любил музыку… Мне не следовало расставаться с тобой, Мэри.

– Сколько воды утекло с тех пор, – холодно ответила Мэри.

– Ты счастлива со Стивенсом? Правда, у меня нет никакого права этим интересоваться.

– Бен, послушай, к чему ворошить прошлое?

– Знаешь, довольно часто в молодости думают так: я готов принести в жертву все, но потом, когда человек оказывается в полном одиночестве, когда он отрезан ото всех, он становится не таким как был прежде, понимаешь? Впервые в жизни у меня нет никаких деловых контактов. Может, ты устроишь меня на работу в какой-нибудь фонд помощи безработным? В этих организациях дисциплина не так строга.

– Не думаю, чтобы они с восторгом отнеслись к твоей раскольнической деятельности.

– Выходит, и для тебя я раскольник… Ладно, еще увидим. Нас с тобой когда-нибудь рассудит рабочий класс.

– Не будем говорить об этом, Бен.

– Поговори о моей просьбе со Стивенсом, пусть он прозондирует почву, где нужно… ведь это не такая уж невыполнимая просьба, верно?

– Но в настоящий момент Дона здесь нет, – вдруг, не отдавая себе отчета, выпалила она.

Бен бросил на нее острый взгляд.

– Он, случаем, не уехал в Москву с некоторыми товарищами?

– Он уехал в Питтсбург для проведения секретной партийной работы. Прошу тебя, ради Бога, замолчи, не будем больше об этом. Чего ты ко мне прицепился? Чтобы выкачать из меня секретную информацию? – Она вскочила, щеки ее пылали. – Ну, до свиданья, мистер Комптон… Возможно, вы не только раскольник, но еще и провокатор?

Лицо Бена сморщилось, как у ребенка, готового вот-вот зареветь. Он тупо, в упор, глядел на нее, помешивая ложечкой в пустой чашке. Посередине лестницы она одумалась, вернулась к нему, к столику. Постояла несколько секунд, глядя на его опущенную голову.

– Бен, – мягко сказала она, – я не права. Какое я имела право обвинять тебя?… Ведь у меня нет никаких доказательств… Да я и не верю в это.

Бен Комптон даже не посмотрел на нее. Поднявшись по лестнице, она вышла на людную полуденную Сорок четвертую улицу, села на метро до Юнион-сквер.

В последний день года Мэри Френч получила на работе телеграмму от Ады Кон:

В канун Нового года в конторе было не слишком много работы, и там сидела только одна Мэри. Ближе к полудню она позвонила в «Плазу», спросила, как связаться с миссис Френч. Ей вежливо ответили, что такая в их отеле не останавливалась.

Тогда она позвонила Аде. Ада словно с цепи сорвалась, тарахтела, тарахтела, долго рассказывала ей о том, что ее мать снова вышла замуж, за судью Блейка, очень известного человека, он, правда, в отставке, но федерального уровня, такой привлекательный мужчина с седой бородкой, как у Ван Дейка, им обязательно нужно встретиться, а ее мать, миссис Блейк, была с ней так любезна, пригласила ее пообедать в «Плазу», чтобы она рассказала все о Мэри, но ей стыдно признаться, что они не видятся, хотя она всегда была ее лучшей подругой, а вчера она была на новогодней вечеринке, и у нее сейчас раскалывается голова, и она не может играть на инструменте, и она пригласила к себе сегодня днем очень милых людей, и что если Мэри хочет, то пусть приходит, они ей все наверняка понравятся.

Мэри со злости чуть не повесила трубку – эта тарахтелка Ада такая глупая! Она сказала, что перезвонит ей, как только поговорит с матерью. В общем, все закончилось тем, что она отправилась домой, чтобы переодеться, надеть свое лучшее платье и потом ехать в отель «Плаза» на обед с судьей и миссис Блейк. Но прежде нужно сделать завивку. Мать наверняка первым делом скажет, что она выглядит просто ужасно. Но все парикмахерские были закрыты, наступал Новый год.

Судья и миссис Блейк ждали ее к ланчу в большом отдельном угловом кабинете, из окон которого открывался вид на горбатые, занесенные снегом холмы в парке, на высокие деревья с замерзшими голыми ветками, и на фоне этой картины по широкой авеню катился блестящий на солнце поток уличного движения. Мать Мэри, казалось, ничуть не постарела. В красивом темно-зеленом платье с кружевным гофрированным воротничком она выглядела просто потрясающе. Она чувствовала себя легко, как дома, а кольца на ее пальцах поблескивали на сероватом зимнем свету, льющемся в кабинет через большие окна. У судьи такой мягкий, ласковый голос. Он долго распространялся о блудной дочери, о золотом тельце, покуда мать нетерпеливо его не перебила и сообщила, что они уезжают в путешествие по Европе. Оба они сорвали на бирже в один и тот же день по приличному кушу и теперь считают, что пора им отдохнуть и немного расслабиться.

Мать долго рассказывала Мэри, как переволновалась из-за нее, так как письма, отправленные по последнему адресу, возвращались, и ей приходилось все время писать, писать Аде, а та все время сообщала ей, что она, Мэри, в Питтсбурге, или в Фолл-Ривер, или еще в каком-нибудь ужасном месте типа этих и там занимается общественной деятельностью. Не пора ли ей перестать заботиться о несчастных бедняках и уделить больше внимания родным и близким?

– Я слышал, что вы просто ужасная девушка, Мэри, дорогая, – довольно вежливо заметил судья, наливая ей в тарелку суп из сельдерея со сметаной. – Надеюсь, вы не захватили с собой бомбу?

Им обоим, по-видимому, очень понравилась такая удачная шутка, и они долго-долго смеялись.

– Но если серьезно, – продолжал судья, – то я знаю, что социальное неравенство – ужасная, невыносимая вещь, позорное пятно на безупречно чистой американской демократии. Но со временем, старея, мы учимся, как нужно жить самим и давать жить другим, и нам приходится воспринимать жизнь такой, какая она есть, со всеми ее хорошими и плохими сторонами.

– Мэри, дорогая, почему бы тебе не поехать за границу с Адой Кон, отдохнуть там как следует? Я найду тебе деньги на поездку. Тебе это только пойдет на пользу, я уверена. Ты знаешь, что я никогда не одобряла твоей дружбы с Адой Кон. Там, дома, по-видимому, наши взгляды слишком старомодны. Но она, кажется, знает всех выдающихся людей в области музыкального искусства. Конечно, не мне судить, насколько она хороша, как музыкант…

– Хильда, дорогая, – вступился за Аду судья. – Ада Кон – девушка, у которой золотое сердце. Очень милая девушка. Отец ее был известным адвокатом. Знаете, мы с вашей матерью теперь решили покончить кое с какими прежними предрассудками, верно, Хильда?

– Судья пытается меня изменить! – засмеялась мать Мэри.

Мэри сильно нервничала, сидела как на иголках. Ей казалось, что она вот-вот завопит от злости. Эта жирная пища, подобострастное внимание официанта, отеческая заботливость судьи выводили ее из себя, ее от всего этого просто тошнило.

– Послушай, мама, – сказала она. – Если у тебя на самом деле есть лишние деньги, то дай мне сколько сможешь для нашего фонда по обеспечению детей молоком. В конце концов дети шахтеров ни в чем не виноваты.

– Дорогая, но я уже сделала значительные взносы в Красный Крест… В конце концов, у нас, в Колорадо, прошла куда более масштабная забастовка шахтеров, чем в Пенсильвании. У нас там их положение куда хуже. Мэри, дорогая, я всегда считала, что если ты интересуешься вопросами условий труда рабочих, то самое подходящее место для тебя – это родной дом в Колорадо-Спрингс. Если тебя интересует эти проблемы, зачем было ехать сюда, на Восток?

– Даже профсоюзная организация «Индустриальные рабочие мира» вновь поднимает свою уродливую голову, – сказал судья.

– Я не одобряю тактики этого профсоюзного объединения, – твердо сказала Мэри.

– Еще этого не хватало! – откликнулась мать.

– Мама, неужели ты не можешь дать мне пару сотен?

– Чтобы потратить их на этих чудовищных агитаторов? Может, они и не из ИРМ – для тех любая работа тяжкий крест, – но и твои ничем не лучше.

– Я обещаю, что вся сумма, до последнего цента, пойдет в молочный фонд для грудных детей.