Чтение онлайн

– Но это все равно будет способствовать обработке шахтеров несчастными русскими агитаторами. Вполне естественно, если им удастся напоить молоком бедных детей, от этого лишь вырастет их популярность, позволит им и дальше забивать мозги этим несчастным иностранцам и все будет еще хуже, чем прежде.

Судья, наклонившись над столом, положил свою руку с голубыми венами на накрахмаленный манжет платья матери.

– Дело не в том, что мы не испытываем сочувствия к положению жен и детей шахтеров или что мы не знаем о тех ужасных условиях труда, которые сложились во всей угледобывающей промышленности… мы слишком хорошо осведомлены обо всем… не так ли, Хильда? Но…

Мэри вдруг, не отдавая себе отчета, резко смяв салфетку, вскочила, дрожа всем телом.

– Не вижу причин для того, чтобы продолжать разговор на эту тему. Он доставляет боль и тебе, мама, и мне.

– Может, я могу взять на себя роль арбитра? – спросил улыбаясь судья, тоже поднимаясь со стула с салфеткой в руке.

Мэри в эту минуту испытывала такую сильную головную боль, словно кто-то зажал ее голову в тиски.

– Я пойду, мама… Что-то я себя сегодня плохо чувствую… Желаю тебе приятного путешествия… Мне не хочется больше спорить…

Они не успели задержать ее. Мэри стремительно зашагала по холлу к лифту.

Она так расстроилась, что не знала, что делать. Сейчас нужно поговорить с кем-то, успокоиться. Она зашла в телефонную будку, набрала телефонный номер Ады.

Неожиданно услыхала не голос Ады, а ее рыдания. Сквозь слезы та рассказала, что произошло нечто ужасное, что она отменила вечеринку и что Мэри должна немедленно приехать к ней. Еще стоя у двери ее квартиры на Мэдисон-авеню, она почувствовала резкий запах духов «Форе вьерже», которыми Ада пользовалась со времени своего приезда в Нью-Йорк. Ада открыла ей. На ней – розово-зеленый цветастый шелковый халатик с множеством занятных кисточек. Она кинулась на шею Мэри. Глаза у нее покраснели, и она шмыгала носом.

– Что случилось, Ада? – холодно спросила Мэри.

– Дорогая, у нас произошла ужасная ссора с Гджал-маром. Мы расстались с ним навсегда… Вполне естественно, я была вынуждена отменить вечеринку, так как я все затевала только ради него.

– Кто такой Гджалмар?

– Ах, это такой красавец… но такой злюка… Но поговорим прежде о тебе, Мэри… Надеюсь, ты хорошо провела время в компании мамы и судьи Блейка?

– Я ушла от них… Ну какой смысл с ними спорить? Они по одну сторону баррикад, я – по другую.

Ада туда-сюда вышагивала по комнате.

– Ах, как меня выводят из себя все эти глупые разговоры… Я всегда от них так ужасно себя чувствую… По крайней мере у нас есть, что выпить. Мне нужно выпить, я слишком изнервничалась, целый день играю на инструменте.

Мэри весь день проторчала у Ады. Они пили джин, закусывали его бутербродами и маленькими пирожными, приготовленными для вечеринки, вспоминали о старых временах, говорили о несчастной любви Ады. Прочитав все его письма, Мэри сказала, что он набитый дурак, и пусть убирается, скатертью дорога!

Ада все плакала, а Мэри, утешая ее, говорила, что ей должно быть стыдно за такое поведение, что она не знает, что такое настоящее горе. Ада, расчувствовавшись, подошла к письменному столу и выписала дрожащей рукой ей чек на тысячу долларов для шахтерского молочного фонда. Она сейчас была такой смирной, как овечка. Она заказала ужин из «Лонгшама» и заявила, что у нее никогда еще не было в жизни такого счастливого дня. Она вырвала у Мэри обещание прийти к ней на концерт в малом зале «Эолиан» на следующей неделе. Перед уходом Ада уговорила Мэри взять у нее еще два доллара на такси.

Вместе, покачиваясь от выпитого, они ждали в холле лифт.

– Мы с тобой сейчас похожи на парочку старых пьяниц! – весело сказала Ада.

Мэри поняла, что такси взять просто необходимо, ибо она тоже нетвердо стояла на ногах…

С началом зимы положение шахтеров в Питтсбургском регионе становилось все хуже. Начались массовые выселения. Семьям с маленькими детьми приходилось жить в палатках или в полуразрушенных холодных покрытых толем бараках.

Мэри жила в предчувствии ночных кошмаров, она писала письма, печатала на ротаторе призывы, произносила речи на митингах рабочих фабрик меховых изделий и женской одежды, выклянчивала деньги у состоятельных либералов.

Но денег постоянно не хватало. Она решила не получать зарплату и теперь просила у Ады в долг, чтобы заплатить за квартиру. Она сильно похудела, все время кашляла, у нее был изможденный нездоровый вид.

– Это от злоупотребления куревом, – объясняла она.

Эдди Спеллман и Руди Голдфарб беспокоились о ней. По-видимому, они считали, что Мэри голодает, так как она то и дело обнаруживала на краю своего стола то бумажный пакет с сэндвичами, то чашечку кофе. Явно все это приносили то один, то другой. Однажды Эдди принес ей громадный пакет с сыром, который сделала его мать дома, в Скрэнтоне, но она так и не съела его. С каким чувством вины она взирала на этот сыр, покрывшийся зеленой плесенью в холодильнике. Ведь она его давно отключила, так как вовсе перестала готовить после отъезда Дона.

Однажды вечером в офисе появился Руди, сияющий как новый пятак. Улыбка не сходила с его лица. Эдди, как всегда, хлопотал над узлами старой одежды, которую он отбирал для своей следующей поездки. Руди шутливо пнул его носком в зад.

– Эй ты, троцкист, поосторожней! – крикнул Эдди, бросаясь к нему и дергая его за галстук.

– Такие слова можно произносить только с невинной улыбочкой, – сказал Руди, отбиваясь от него.

Все засмеялись. Мэри чувствовала себя в эту минуту старой строгой учительницей, наблюдающей за потасовкой двух мальчишек перед ее столом.

– Все, тишина на митинге! – приказала она.

Руди, запыхавшись, поправлял галстук и приглаживал растрепанные волосы.

– Я так и не сказал того, что хотел. Товарищ Френч, может, вам будет приятно узнать о том, что один знакомый вам товарищ прибывает завтра утром на «Аквитании»… туристским классом…

– Руди, ты не врешь?

– Сам видел каблограмму.

Мэри от нетерпения приехала в порт очень рано, и ей пришлось ждать целых два часа.

Чтобы скоротать время, она пыталась читать газеты, но текст перед глазами расплывался. В зале морского вокзала было очень жарко, а на улице – ужасно холодно. Она все суетилась, не зная, куда себя деть, покуда, наконец, не увидела громадную черную стену из листовой стали с рядами светящихся изнутри иллюминаторов, медленно проплывающую мимо открытых дверей входов в вокзал. Она так хотела, чтобы его длинные нежные руки поскорее снова обняли ее, чтобы вновь в ее ушах раздался его хрипловатый режущий голос. Все тело ее, казалось, ныло от томления. Ее все время не покидала безотчетная тревога, она гнездилась где-то в глубине головы у затылка. За все это время она от него не получила ни одного письма.

Вдруг она увидала его. Он спускался по трапу со своим старым плетеным чемоданом. На нем – новый немецкий плащ с поясом, но старая кепка. Она подошла к нему. Посмотрела ему в лицо. Он ее обнял, но не крепко, а так, на ходу, и даже не поцеловал. В голосе у него появились странные нотки.

– Хелло, Мэри… Не ожидал тебя увидеть здесь… Знаешь, мне нужно всегда оставаться незаметным.

Она чувствовала, что он что-то скрывает. Он нервно перебрасывал чемодан из одной руки в другую.

– Увидимся через несколько дней… Сейчас у меня полно работы… я очень занят…