Чтение онлайн

Из камышей два чирка выпорхнули. Полетали, полетали над прудом и снова опустились на воду в камышах.

Вот так… сидим себе тихонько и рыбачим. Кое-что поймали. Вдруг из леса к нам человек приближается в черном кителе с дубовым листом на рукаве и на фуражке. Через плечо ружье-двустволка.

— Здравствуйте, товарищ Костров Павел Савельевич! — обратился он к папе.

Папа поздоровался с ним. Это был лесной обходчик.

— Кому-кому, а главному агроному совхоза надо бы знать, что рыбку ловить в этом пруду запрещено. Тут мы карпа зеркального запустили. Вам как новичку на первый раз предупреждение, — сказал лесничий, чуть улыбаясь.

— …Ну что ж, нельзя так нельзя. — Папа выплеснул пойманных рыб из ведерка.

Короче говоря, удочки мы смотали и пошли домой…

Устал я писать вам, а толком так ничего и не рассказал. Ну да ладно, в следующем письме продолжение прочитаете… Хотя нет. Еще немного поцарапаю бумагу.

Письма я вам пишу на чердаке при свете карманного фонаря. Кругом тишина, и я пишу. Сюда, на чердак, я притащил матрац и простыню. Так что теперь спать буду здесь, на чердаке. Эх, вас бы сюда ко мне!

Вот бабочка ударилась в фонарик… Тихо, ребята… Где-то играет скрипка… Вот интересно: никогда раньше не любил скрипку… А тут… Как здорово! Недалеко где-то играет. Совсем недалеко. Дома через три от нас… Может быть, в нашем поселке какой-нибудь лауреат проживает инкогнито, а мы и не знаем… Скрипнула дверь в нашем доме… Это моя мамуля. Я ее по шагам узнаю.

— Спишь, Андрей?

— Давным-давно сплю.

— Одеяло второе возьмешь?

Я ей с чердака:

— Я же на матраце, а под ним сено. Мягко.

— Ну спи. Спокойной ночи!

И вновь дверь скрипнула. В дом ушла.

Вот она: «Тиха украинская ночь». Ой тиха. Мне кажется, что такую тишину рукой пощупать можно. Вожу фонариком по старым балкам чердака, по всем темным углам. Все кажется таинственным, загадочным, Немного жутким. Но это оттого, что ночь кругом. Вот где мечтается! Слуховое окно открыто настежь. Я смотрю из темноты в него, и кажется, что я в иллюминатор Наутилуса гляжу. Над поселком бледным шариком плавает луна. Я встал со своей постели, пробрался к окну, оперся руками о самый край и гляжу на ночной поселок. Совсем рядом пролетела какая-то, ночная птица и растворилась в лунном свете. И даже шороха крыльев не было слышно. Вот простор для ночной путешественницы! Правда? Луна медленно проплыла над совхозным клубом. Вот чуть задержалась над домом Вилена. Пристроилась на чьей-то телевизионной антенне и дальше… По полям… по лесам…

Вернулся я на свою постель и теперь лежа смотрю на мутно-молочное пятно слухового окна. Кажется… я уже… засыпаю… Вот дослушаю сверчка… Он где-то совсем рядом… Я его обязательно дослушаю. Привет…

Здравствуй, Юрка! На днях у нас произошло большое несчастье. Такое, что я никогда не забуду.

Прибежали ко мне вчера Вилен Кацура и Семка Галкин, бледные, запыхавшиеся, сообщают, что Бусинки больше нет. Сначала я не поверил им. Семка схватил меня за руку и говорит дрожащим голосом: «Бежим, бежим с нами в лес — сам увидишь». И мы припустились во всю прыть.

Примчались к Бусинке… И что же там увидели: камыш весь повален, истоптан, лодки исчезли, и только замшелые большие камни громоздятся в грязи на дне пруда, да в тине головастики шевелятся. На дамбе валяется деревянный заслон, который сдерживал воду.

У пруда (теперь уже бывшего) застали мы совхозного плотника деда Лагутина. Сидит он на старом пне, голову склонил на колени и что-то, шепчет про себя: то ли молится, то ли ругается. Нагнулись мы к нему. От него водкой пахнет. Семка спросил его:

— Это кто же такое натворил?

Дед голову приподнял, мутным взглядом на нас посмотрел и говорит:

— Я виноват, ребятки, во всем я виноват…

— Ты? — закричал Семка. — Ну, дед, мы тебя сейчас судить будем за такое дело.

Он взглянул на нас дымчато-серыми глазами. Зашмыгал носом и сказал:

— Свяжите меня чем-нибудь покрепче, оттащите, где тина пожиже, и киньте с размаху, чтобы меня там засосало. Я вам даже спасибо скажу за это.

Мы растерялись и не знаем, что с ним делать.

— Вяжите! — приказал дед Лагутин.

Мы стали связывать его, по его личной просьбе, своими ремнями от брюк. Когда мы его связали, Семка ухитрился сунуть ему под ребро кулаком, дед ойкнул и говорит: «Кулачишка у тебя остренький, внучок». А Семка ему:

— Я не внучок тебе, дед проклятый! Топить в тине мы тебя не будем, а милицию вызовем, чтобы тебя, посадили лет на сто в тюрьму.

— Не проживу столько, ей-богу, не проживу, — говорит дед. — Вы уж лучше меня туда, в тину, настаивал он.

Сначала мы его понесли: туда, куда он просил. Но потом раздумали. Да и тяжелым он оказался. Посадили мы его, связанного, у пня и стали допрос чинить.

— Отвечай, дед Лагутин, как ты пруд загубил, подробно рассказывай.

Дед стал рассказывать:

— …Значит… так дело-то случилось, — волнуется дед, носом шмыгает. — Стою я у Бусинки, любуюсь; как в пруду тучки отражаются. Вдруг слышу: где-то в отдалении «тыр-тыр-тыр», вроде автомобиль или трактор шуршит. Потом это «тыр-тыр-тыр» все громче и громче. Вдруг у дамбы показался сначала «газик», а за ним «Волга» голубая подкатила. Въехали они на дамбу, остановились. Из «газика» вылезли четверо людей, а из «Волги» один, толстый, лысоватый. Руки под помочи засунул и глазами вокруг себя рыщет. Стали они о чем-то между собой шептаться. А мне, — говорит дед, — страсть, как захотелось услышать, какие они слова про наши места говорят. Я взял и приблизился. А они, приезжие, прямо обалдели от красоты нашей неземной. Лысоватый каждого приехавшего в лоб поцеловал и сказал: «Не Бусинка, а жемчужина найдена. Всем премия будет».

— Ничего даже и не подозревая, — говорит дед, — я встрял в их разговор. «А чего делать собираетесь? — спрашиваю. — Рисовать будете, что ли?» А тот, лысоватый, говорит: «Хотим увековечить эти места. Кино снимать будем, дядя». Я обрадовался, думаю: «Давайте, давайте, не всякий сюда приехать сможет, а потому и не всякий увидит все это». — А вон что из этого вышло… — Лагутин захлюпал в бороду. — Облюбовали они это место и укатили куда-то за разрешением для спуска воды из пруда. Оказалось, что этому толстяку, что в голубой «Волге» сидел, Бусинка нужна была совсем без воды и без карпа. Лысому нужны были камыши да тина. Режиссер он. У них в кино через тину должен был бежать какой-то преступник из тюрьмы, а потом его болото засосать должно было… Чтоб их всех засосало… — дед Лагутин нехорошо выругался.

Потом он попросил нас развязать его. Покурить ему дюже захотелось. Мы развязали его и разрешили закурить. Дед стал крутить самокрутку. Долго лизал языком листочек курительной бумаги. Потом подсунул Семке и говорит: «Послюни, а то в горле пересохло».

Семка даже отшатнулся.

— Ты что? — говорит. — Я не умею.

Тогда я послюнил и заклеил ему самокрутку. Дед закурил. Глубоко, с хрипотцой затянулся и стал дальше нам рассказывать. Моргает своими серо-дымчатыми глазами и все всхлипывает.