Чтение онлайн

Что она делает?! С чего так унижается?! Ночью обвиняла, кричала на него, а теперь за ноги цепляется. Он вот сейчас возьмет и стряхнет ее с себя, как муху надоедливую, и правильно, между прочим, сделает. Но…

Масютин остановился и вдруг присел перед ней.

— Жанка, а ну-ка глянь на меня, — попросил он и полез убирать ей с лица волосы.

Она подняла на него глаза. Нет, он глядел на нее хорошо, по-доброму. Не было в его прекрасных глазах и тени неудовольствия, раздражения либо брезгливости. Понимание, да. И еще, быть может, чуточку раскаяния. Если она, конечно, все это не придумала для себя мгновенно.

— Все хорошо, малыш? — спросил он мягко и поцеловал ее в щеку. — Успокойся, хорошо? Береги себя и ребят, а я скоро вернусь. Ты ждать меня будешь, жена?

— Аг-ггаа, — выдавила она и снова громко заревела, потянувшись к нему всем телом, обхватила, вцепилась в плечи, волосы. — Женечка, не уходи! Не бросай меня только! Я буду ждать! Я буду искать! Одна буду искать, но найду этого… этого человека. Ты потерпи там немножко и не бросай меня только.

— Не брошу, не брошу. Не реви, хорошо?

Он рывком поднялся с корточек, осторожно отцепил ее руки от своих коленок и пошел к двери, в которую названивали уже без остановки. Взялся за замок обеими руками, но прежде, чем открыть, снова глянул на нее и пробормотал то ли для нее, то ли для себя, кто знает:

— Блин, вот только сейчас понял значение слов, что от добра добра не ищут. Только сейчас…

Стас Щукин сидел в крохотном, будто кабина лифта, кабинете следователя и задыхался от жары и ненависти. Ненавидел он в данный момент себя. Перво-наперво за то, что все же притащился в ментуру, потому что Тамарка так и не вернулась. А во-вторых, за то, что отчаянно потел в тесном душном кабинете. За это, кстати, он ненавидел себя много больше.

Следователем была крохотная молоденькая девчушка, изо всех сил делающая вид, что озабочена представленным ей на изучение документом, то есть Тамаркиным письмом. И изо всех сил подавляющая отвращение к потному посетителю, огромной глыбой возвышающемуся теперь по другую сторону ее стола.

Щукину на какой-то момент даже стало жаль девчонку. Он видел, не слепой, как она то и дело сглатывает слюну, пытаясь подавить тошноту. Как старательно отводит аккуратненький носик в сторону. Как силится прочесть что-то между строк, а сосредоточиться не может, поскольку застоявшийся запах пота на его несвежей рубашке сбивает ее с мыслей.

— Вы меня извините, — вдруг проронил он сквозь стиснутые зубы.

— А? — Она вздрогнула, подняв на него испуганные кошачьи глаза в обрамлении реденьких, неумело накрашенных ресничек. — Извинить?! За что?

— Рубашка у меня несвежая. Второй день в ней. Поменять бы, да сил нет и времени. Спешил я. К вам спешил. Так что, станете заводить дело или нет?

Заводить дело на основании сумбурной записки раскаявшейся грешницы следовательнице отчаянно не хотелось. И не стала бы она возиться со всей этой ерундой, кабы не показания соседки. Валентина все же опередила Щукина на полчаса и успела надиктовать и про рыдания, и про странную подругу. Да и сам текст записки таил в себе некий зловещий смысл.

Отмахнуться было нельзя, как бы ни хотелось. Да и начальство, почесав макушку, недовольно сморщится: куда против этих бумажек деваться. Заявление от мужа пропавшей, показания соседки, предсмертная прямо-таки записка…

— У меня к вам несколько вопросов, — строго промолвила молодая девушка и свернула губы в трубочку, задумавшись. — Вы не ссорились со своей супругой?

— Нет. — Щукин догадливо хмыкнул, ясно же было, вопрос с намеком на его причастность. — Мы никогда не ссорились. Я любил… Люблю ее. К ее исчезновению рук не прикладывал, если вы именно это имеете в виду. В ту ночь, когда она про… ушла из дома, я был на работе. Вкалывал как папа Карло. Меня видела вся наша смена. К тому же у нас проходная, муха не проскочит. Можете узнать.

— Узнаем, — пообещала она, смутившись его проницательности. — Значит, вы не ссорились, причин для ухода жены не было, и тем не менее она ушла. Может, у нее были долги? Она намекает на то, что хотела для вас обоих лучшей жизни и…

— Да не было у нас, у нее никаких долгов, о чем вы!

— А долги из прошлой жизни? Вы ведь не так давно женаты, могли что-то и упустить.

Что да, то да. Упустить он мог многое. Точнее — все! По негласной договоренности, они с Томкой никогда о своем прошлом не говорили и не вспоминали о нем. Она — о своих клиентах. Он — о своих покойниках.

Имелись ли у нее долги? А черт ее знает! Может, и имелись. Неспроста же появилась тут подруга какая-то и крутилась подле Томки, когда его рядом не было, и до слез наверняка довела.

— Вы знали, что ваша жена воспитывалась в детском доме? — вдруг спросила милицейская пигалица, выслушав кого-то по телефону.

— Ну да, а что в этом такого?

— Нет, ничего, просто… У нее были родственники?

— Не знаю. — Щукин потупился.

Он о них ее никогда не спрашивал. Она не рассказывала. Он считал, если не хочет говорить, чего лезть в душу. Значит, родня такая, что о ней вспоминать не резон. Да и путевая родня разве позволит ребенку воспитываться в детском доме? Нет, конечно. Вот и помалкивали все эти годы о них, как и о многом другом.

— Вы посидите тут. — Девушка потерла переносицу и тут же потянулась к сейфу, убирая туда бумаги со стола. — Я сейчас в дежурку схожу, может, у них есть какие-нибудь выкладки по вашей супруге.

В дежурку могла бы и из кабинета позвонить, тут же сообразил Стас. Не выдержала просто его присутствия, вот и умчалась.

Он дождался, когда за ней закроется дверь, и лишь тогда чуть отпустил тесный воротничок рубашки. Не помогло, горло как давило, так и продолжило давить. Странный спазм, незнакомый. От него или нет все под ребрами трясется? И еще в желудке странная пустота?..

Ох, Томка, Томка… Что же ты наделала-то?! Куда запропастилась?! Ведь беда же с тобой. Только какого рода беда, вот в чем вопрос?!

Щукин осторожно повернулся на стуле и покрутил головой по сторонам.

Что он здесь делает, в этом тесном неказистом кабинетике, который начальство выделило вчерашней студентке?! Что она может? И что захочет суметь, если от запаха пота удрала как черт от ладана. Пороется в бумажках, которыми обрастет за неделю-другую, построит умный вид да отправит дело о его пропавшей жене на полочку. И что тогда?! Ему-то что тогда со всем этим делать? Самому искать? Так ему нельзя, у него работа, у него страшная судимость за плечами, и внешний вид, опять-таки к доверию не располагающий. Кто будет с ним говорить, если он станет спрашивать? Если только…

Если только говорить не с той позиции, а с прежней — с силовой. Тогда он может быть убедительным, да еще каким.

Солнечные лучи бились в пыльный оконный переплет, высвечивая на деревянном полу аккуратные квадраты. Щукин насчитал их восемь штук, прямо как в его бывшей камере, там, правда, клетка была помельче.

…А вот если он начнет биться головой о стену, то есть захочет ее прошибить и найти-таки Томку, не станет ли снова считать квадраты на полу, а? Не угодит ли снова туда, откуда так стремился вырваться?