Чтение онлайн

Да не пугануть ты хотел овцу, заблудшую под утро в вашу бетонную кишку без углов, неприязненно подумал Щукин, а обобрать. Потому что башка трещала с похмелья. Потому что тошно было от скотства собственного и от того еще, что назавтра все это могло снова случиться, и изменить ничего было нельзя, да и не хотелось. А чтобы не менять, нужны деньги на день предстоящий, плавно переходящий в хмельной вечер и угарную ночь. И кажется, господь, даже не услыхав молитвы, посылал их прямо с раннего утра…

— Коробку чуть сдвинул, лежу и жду. Смотрю: баба! Идет спокойно, по-свойски, значит. Каблуками только отстукивает. Я еще коробку сдвигаю, подпускаю поближе, узнаю одежду твоей Тамары. Видел же, в чем она тут со Светкой терлась, всегда в одном и том же, блин. Короче, узнаю одежду, а под одеждой… — малый судорожно махнул сухим шершавым языком по пересохшим губам. — А под одеждой Светка! Я же еще не знал ничего тогда ни про пожар, ни про то, что Удобного грохнули, и что, типа, Светка с ним сгорела. Прошла мимо меня и прошла, мне-то что. Своих мы никогда не тронем. Уснул я, короче. А утром такое поднялось!.. Короче, слухи носились по нашей Угловой, один круче другого.

— Какими же были эти слухи? — продавил сквозь стиснутое горло Щукин и обессиленно привалился к стене на манер пацана.

— Да разными! Все больше про Удобного болтали. Кто, за что и так далее. Про Светку так вкратце, что, мол, шалава с Удобным преставилась. Но я-то ее видел!!! И почти уверен, что Светка вместо себя кого-то подложила Степке! Это такая сучара, поверь!!!

Щукин верил. Верил всему, что рассказал ему смышленый малый. Да все и сходилось из мысли в мысль, которыми он себе всю душу истерзал.

Тамарку привезли в этот город, будто жертвенную овцу. И она, как овца, поехала. То ли из страха, то ли из глупости, а может, и правда должна была кому-то и приехала долг отрабатывать. Приехала вместе со Светланой, и та ее виртуозно подставила под раздачу, а сама…

— А после этой ночи ты Светку больше не видел? — еле ворочая языком, спросил Щукин, с тоской озираясь вокруг.

Его жена… Его жена ходила по этой улице, ведомая и подталкиваемая своей бывшей подружкой. Она ходила здесь еще какое-то время, после того, как оставила ему письмо с самым гнусным содержанием, которое когда-то довелось ему прочесть. Ее ноги перешагивали через окурки или топтали их, не замечая. Ее руки, возможно, касались этих шершавых стен или опирались на них, когда ноги отказывались держать.

Эх, Томка, Томка, почему?.. Ну почему ты ничего не рассказала?! Вместе бы они справились! Непременно бы справились с ее сомнительной бедой. А теперь что?! А теперь пустота, пропасть, бездна, на дне которой стоит сейчас Щукин и пытается уловить там наверху хоть какой-то отблеск света. Не было его и быть не могло, потому что Томка…

— Съездишь со мной? — вдруг спросил он у малого, затихшего возле его плеча. — На опознание съездишь?

— Да понял я, — замялся тот.

Ехать ему отчаянно не хотелось. И вовсе не из-за того, что презирал он всю эту канитель, призванную стоять на страже закона. Ну, стоят и пускай себе стоят, ему то что. Ему безразлично, пока его не трогают. А не хотелось ему ехать оттого, что он дико боялся покойников. Просто до холодной пустоты внизу живота, до странной горечи во рту и непроходящей рези в глазах он их боялся. И это тех, которых в хорошие костюмы упаковывают и в деревянный ящик кладут, когда все честь по чести. Тут же было вовсе гнусно. Тут была сгоревшая баба. Представлять себе, как она может выглядеть, ему не хотелось, а уж глядеть…

— Не дрейфь, ты смотреть не станешь, — догадался Щукин, он ведь тоже мог быть догадливым и проницательным. — Просто города я не знаю. Куда ломиться, тоже. К ментам подашься, вопросы начнутся, а у меня… Короче, прописан я был одно время не там, где приличным людям надлежит прописываться, понял?

— Да понял. — Парень вздохнул, поелозил рваным кедом по асфальту, почесался тощей спиной, обтянутой клетчатой рубашкой без рукавов, о стену и проговорил нехотя: — Ну, поехали тогда, что ли. Есть у меня знакомый один. Он к ментам вроде вхож. Поговорим, может, поможет.

Знакомый оказался самым подлым, самым опустившимся бомжом, не желающим делать ни шагу за спасибо. За звонок «другу», так он именовал следователя, которому благополучно стучал последние пару лет, Никитыч затребовал сотню. За то, чтобы по его распоряжению сопроводить Щукина до отделения милиции, а потом до морга, еще две. При этом он плотоядно облизывал толстые губы, покрытые трещинами с въевшейся в них намертво пылью, и многозначительно потрясал в воздухе кривым пальцем, что могло означать только одно: он им еще пригодится и, уж конечно, ничего делать за бесплатно не станет.

Щукин безропотно отстегивал сотни, хотя сопровождающий и толкал его сердито в бок крепким кулаком.

А ему вот плевать на деньги, хотя особо-то их и не водилось. Плевать и все! Ему вдруг страстно захотелось докопаться до правды, которую он поначалу отметал от себя, а теперь вот решил, что все, хватит, не отмахнуться. Потому и совал в заскорузлые ладони сотню за сотней, даже сверх того, что было оговорено поначалу.

— Ну, иди, что ли, парень, — приказал Никитыч, стоя у металлических дверей морга, сам идти туда он наотрез отказался, суеверно перекрестился и пробормотал: — Успею еще…

Ишь ты, — подумал с раздражением Щукин, вручая сумку со своими рубашками новому знакомому, назвавшемуся Вадимом. Жить ведь не живет, прозябает в грязи и навозе, в холоде, голоде, пьяном угаре и тоске, а ТУДА все равно не хочет. Даже такая вот ухандоканная изнанка, а все равно жизнью считается и стережется.

А может, в том вся и правда? Может, потому и дорожит своей никчемной, продубленной жизнью Никитыч, что знает: до того, чтобы ТАМ очутиться, у него ровно полшага. Наверх нельзя, да и не получится, а вниз — всего лишь полшага. Потому и не торопится его сделать, оттягивает. Знает, как страшно ТАМ, знает. Ему ведь она — тварь заплесневелая — каждую ночь в лицо дышит.

Может, все и так…

— А с чего вдруг такой интерес к трупу? — толстенкий, маленький, в очочках патологоанатом оглядывал Щукина с профессиональным интересом, ощупывал почти, будто нацеливался, куда поскорее вонзить свой скальпель. — Вроде бы все давно решено с ней. Что еще за вопросы?

— Вопрос один.

Щукин вздохнул, выдохнул, пытаясь осознать, жив ли он еще до сих пор или наполовину умер. Пощурился на отвратительный свет люминесцентных ламп, нестройной дорожкой выложивших коридорный потолок. Хотел было облокотиться о стену, но потом передумал. Значит, жив все же, если отвращение способен испытывать.

— Вопрос один… — снова проговорил он после паузы и снова помолчал, прежде чем выговорить. — У вашей погибшей пальцы на левой руке все целы?

— То есть? — Круглые, будто у филина, глазки за стеклами очочков настороженно блеснули. — Что вы хотите этим сказать? Если имеется в виду, присутствовали ли на руке все пять пальцев, то твердо смогу заявить. Да, все пять пальцев на левой руке погибшей присутствуют.

— На безымянном должно не хватать одной фаланги, — промямлил Стас Щукин и еле сдержался, чтобы не расплакаться.