Большие снега
Шрифт:
Костер на башне
А дым встает над ласковым костроми тянется к сияющей вершине,напоминая каждому о том,что мы не все, конечно, завершили,что птицы снова тянутся с земли,крылатым облаком окутывая башню,и многие цветы не расцвели,и семена не все упали в пашню.После бури
А волны присмирели, причесались,укрылись в бухтах, в ласковых песках.И только соль осталась на губах…Не верится, что вдруг оно утихлои не гудит, как колокол, в руках.И только соль осталась на губах…Огромное, уснувшее, седое,в глубинах затаившее мой страх.И только соль осталась на губах… Евтим Евтимов
Петр Караангов
Женевьева
В этот лучший вечер моей жизни,заполненный запахами близкого снега,деревья тонут в золоте прошлого,равнины тонут в серебре будущего,а между мной и тобойвсего лишь фраза из старинного романа:«Женевьева, вы всегда царствуете над вещами».В тихом городе —по улице с довоенной архитектурой,под деревьями в золоте прошлого,под рекламой в серебре будущего,будто сойдя с самолета,ты идешь.Медленно поднимаю глазаот блеска твоих маленьких туфельк блеску неисчислимых галактик.Поздняя звезда вырвана, как кусок штукатурки, пулей.Где-то там, в далеких радиосигналах,наша маленькая тревожная Земляищет своего продолжения…Как хорошо, Женевьева,что вы существуете такой —царствующей над вещами. Как музыка вечером
Море, берег,известняки, песок.Под ветром, под солнцем, под облакамимир светел и гармоничен, как дикий пчелиный улей.Растения и тонконогие птицы не замечают меня.Оказывается, мир гораздо богаче,чем мне представлялось.И я уже в силах переступитьдалекую линию горизонтаи дотянуться рукойдо своей мечты —нежной птицы,робкой и недающейся.Шумит во мне дерево утешения:я еще существую, я еще тут!Я еще могу, оказывается, как некогда,формировать слова прямо из воздуха,и могу складывать найденные слова в нежную фразу,звонкую,как цепи для якорей.О если бы слова были так нужны,как нужна мне музыка вечером!Я бы писал много,я бы говорил много.Но я молчу,и закусив губу,все глубже и глубжепогружаюсь в молчание. Слав Хр. Караславов
Сыновья земли
Наше детство ушло,помню торбу и слабые плечи.После плуга землябороздами прямыми иссечена.Здесь овец мы пасли,рвались куртки – вот выступят локти.Мы с землею срослись,будто с пальцами ногти.Николай Кынчев
Болгария
Иногда даже Солнце после дождейможет двоиться в отсыревшем небе.Но ты – всегда единственная странаи другой не бываешь ни при какой погоде.Даже зная множество первородных слов,не так-то легко найти для тебя единственно точное определение.Но как человек с крыльями – еще не птица,так и ты – не такое уж обыкновенное место. Острова
Камни, брошенные в чью-то голову, рассыпались по пескуи лежат, как цари спокойствия. Где их короны? Я хотел быстать подданным этих царей. Как они живут там – в воде,за извилистой голубой границей поверхности? Если хорошо,хочу и я стать подобием камня. С берега устремляюсь. И вот —все темнеет вокруг, и лишь потом, когда круги расходятся,вижу, наконец, царствие ваше, острова —мудрецы,перебрасывающиеся чайками! Вопросы
Откуда приходит поэт? Как сырой туман превращается взадумчивого пешехода с пустыми карманами? Путеводныйголос шепнет: не делай опорой воздух, не строй дом на песке,надейся только на звезды! И вот, охваченный тьмой, поэтслушает до зари разговор петухов и Вселенной, и постепенноприпоминает еще несколько звездных слов. Еще немного и онпо-настоящему ощутит время!Но чей это голос? «Иди! Ожидают уже твоего прихода!»И он идет. И, отыскивая путь, незаметно истекает временем.Ожидают ли его где-нибудь по настоящему? И если ожидают,то как будут приняты слова, подсказанные ему звездами? Любомир Левчев
Слово о веревке
Почему-то воротавсегда напоминают виселицу,нами же поставленную у собственного порога.Да, конечно: поломанные крылья не мешают…веревка с колодца…назидание…И после этогоисчезали в ночи убийцы.Почему им хотелось, как можно раньшеувидеть нас, раскачивающимися на веревках?Вхожу в дом.Выхожу из дома.Занимаюсь работой.Мало жил. Не был героем,но горжусь, что нами мостили свободу.Ветер жизни раскачивает нас,раскачивает, чтобы наши женщины плакали,чтобы наши сыновья скрипели зубами:кто убил Петефи?кто убил Ботева?кто убил Лорку?кто убил Бабеля?Не уступаем ли мы место в трамвае поседевшему палачу?Действует ли еще закон всемирного возмездия?Убивает ли Арес тех, кто сам убивал?Никаких сроков давности! —чтобы не раскачивались повешенныена воротах нашего будущего. Белый негр
Рональд Кесроулс, поэт, прозвище – Рони,глаза лазурно-голубые, кожа снежная,и все же он – негр,негр,негр,признанный всем кафрами Кумалоу!Дружище,таким тебя и запомню:с кружкой пива в рукедекламируешь подпольные строфыв подпольном баре.«Я не поэт! – твердишь ты. —Я только хочу покарать Фервурда!Вернуться в Преторию,войти в парламент,подняться к трибуне,наклониться к Фервурду,и сказать ему кое-чтокоротким ударом ножа».«О-о-о! – кафры восторженно отворяют губы,пламенеющие, как ветер, губы. —Ты рожден убить Фервурда!Ты убьешь Фервурда бурским простым ножом!»Кафры разливают вино, меня спрашивают:«Не веришь нашему Рони?А вот когда в парке,он сказал, что апартеид будет уничтожен,американки плевались и кричали:Белый негр!»«Верю, – говорю. – Верю».А ты, мой дружище Рони,вдруг встаешь и уходишь.Время свершить задуманное.За тобой выходят кафры и ночь.Но ночь всегда возвращается.Ночь выходит из бара и всегдавозвращается.Однажды радио сообщило:убит Фервурд…в Претории…в парламенте…там…там-там…Убийца – грек,побужденья – неясны.О, бедный, бедный Роналд Кесроулс!Кто украл твой звездный час?Ты был рожден убить Фервурда,а теперь никогда не убьешь его.И что останется от тебя, поэт?Всего лишь тетрадка стихов,нацарапанных на пути к подвигу. Аргирис Митропулос
Волнение
Волна идет,приближается,накатывается,затихает.За нею идет другая, —спешит,накатывается,затихает.Ненасытен песок. Пьет и пьет.Вода, смиренно утоляя его жажду,возвращается в море.И снова приближается волна.Растет,накатывается,затихает…И еще одна…И еще…Сколько нам ожидать?О времени говорить или о волнах? Давид Овадия
Моя первая любовь
Моя первая любовь —смущающаяся девчонкас черной длиной косой,с нежными мечтательными глазами.Каждое утроя спешил в школу,преисполненный великой радостиот того, что где-то у «Джумаята»,или у «Халите», или у аптеки «Марица»непременно встречу свою любовь.Она была застенчива.С простенькой сумкой в рукеторопливо бежала в школу, перепрыгивая через рытвины,и никогда не смотрела по сторонам.На уроках алгебры и даже истории, которая мне нравилась,я не столько решал задачи или запоминал даты,сколько неумело рисовал в тетрадкеее чудесное смущающееся лицо.Первая любовь!Каждое утроя почти решалсяостановить ее, пригласить в кино,но все откладывал, откладывал, откладывал,пока однажды она не исчезлаи уже никогда больше не появляласьни у «Джумаята»,ни у «Халите»,ни у аптеки «Марица».И только через много лет я узнал,что она была одной из самых опытныхи страшных агентов полицейского управления,и не раз раскрывала самые тайные ученические кружки…Какой странный союзкрасоты и жестокости!Мой бедный ограниченный ум не в силахпредставить, как она могла обнимать, целовать своего любимого,шептать: «Милый»,после того, как ее чудесные небесные кулачкипроходились по лицам ее же сверстниц.Ведь она не могла не видеть,что по их лицам течетсамая настоящаялипкаякровь. Поделиться с друзьями: