Чтение онлайн

— За мной! — повелела баронесса и вышла со столовой, задев меня бедром по пути.

— Ну-ка сними эту картину! — попросила она, остановившись у простенка правее камина и указав на рисунок в простенькой деревянной рамке.

Кое-как я дотянулся до рисунка, встав на цыпочки, еще движение вверх и рамка с полотном оказалась в моих руках.

— Скажи, что это… бардзо пиенкне! — потребовала она.

— Пардссо пииекне, — повторил с относительной точностью ее польский щебет. — Что это значит?

— Не важно, — баронесса расхохоталась. — Значит, что перед тобой одна из моих лучших работ, Я назвала ее «Сгорающая вечность». Догадываешься почему?

— Пожалуй нет, — я провел пальцем по холсту, покрытому мрачноватыми слоями краски. — Версии есть, но вряд ли угадаю.

— Все просто. И гениально, пан Ап-пельсин! Это, — она направила мой палец. — Фаллос, или, по-вашему, член. Да, да, он здесь похож на свечу, но пусть твои глаза не обманывают тебя — это фаллос. Горение свечи не вечно. Скоро все фаллические излияния станут потеками воска, бессмысленно растекутся по столу. Сам он превратиться в ничтожный огарок. Член не вечен, как и горящая свеча. Ясно? Вечна лишь направляющая его душа. Теперь понимаешь всю глубину и весь трагизм жизни? — ее холодные глаза пристально смотрели на меня. — Ни черта ты не понимаешь!

— Отчего же? Очень неожиданные мысли. Громоздкие, то есть глубокие. В этом что-то есть, — я постарался не улыбнуться.

— Что-то?! О, Сехмет! Владычица Пустыни! Откуси ирландцу дурную голову! Что-то! — она сердито фыркнула и метнула окурок в открытое окно. — Гинзбург предлагал мне за эту картину 300 рублей, но я отказалась! Наотрез! Сейчас предложу ему за пять сотен. Старый еврей знает толк в хороших картинах — должен взять. Думаю, возьмет еще это и это, — она сама сняла со стены две картины поменьше. — «Тяжесть» оставлю, — художница указала на еще какой-то шедевр из своих, где мрачная женщина с огромным задом сидела в луже, а над ней порхала бабочка; да и у самой толстожопой красотки будто вырастали крылья.

— Как тебе? — спросила Ольховская, при этом я не понял о какой картине вопрос.

— Огонь! Казимир Малевич отдыхает! — не задумываясь ответил я, повторно вспомнив о поляке. Может невпопад, все-таки мне показывали не черный квадрат, а нечто вполне себе цветное.

— Малевич? — Анна встрепенулась. — Ты его знаешь? Точно… Казимир Малевич!.. — протянула полячка, задумчиво глядя в окно. — Это шанс. Можно попробовать обратиться к нему. Его никак нельзя назвать моим другом, но у него точно есть деньги. Даже три тысячи для Кози вряд ли большая сумма. Он серьезно разбогател за последнее время. Едем к нему. Сейчас только оденусь.

Анна направилась к двери в неизвестную мне комнату. Открывая ее, обернулась и сказала:

— Из всего, что сегодня смогу раздобыть, возьму себе рублей двести, остальные на твой «АпПельсин» — мне это дело стало интересным.

— Спасибо, дорогая. Отдам с нормальными процентами, — заверил я, на что Ольховская хитровато улыбнулась и исчезла за дверью. А я подумал, с дружить с ней приятно и полезно. И не важно, сможет ли она помочь мне сегодня чем-нибудь. Важен сам факт, что баронесса не ушла в отказ и старается для меня. Сейчас Аня казалась мне прямой противоположностью Самгиной. Вдобавок, вид баронессы меня очень дразнил. Да не подслушает Сехмет мои мысли! В какой-то миг я даже почувствовал присутствие львиноголовой богини за спиной.

— Ап-пельсин, зайди! — услышал я голос Ольховской. — Помоги с застежкой!

Я открыл дверь, увидел баронессу напротив кровати возле зеркала. Она придерживала переднюю часть платья, прикрывая свои небольшие твердые груди, спина же художницы оказалась обнаженной.

Подойдя к ней сзади, я помедлил, коснулся подушечками пальцев ее гладкой кожи, будто убирая светло-льняные волосы Анны, которые мешали найти застежки. Увидел ее отражение в зеркале: Анна Ольховская стояла в томном ожидании, прикрыв глаза. Я застегнул один крючок, затем второй. А затем поцеловал баронессу там, где изящная шея переходила в плечо.

— Ирландец! — вздрогнув, она повысила голос. — Не надо вот этого! Мы же с тобой друзья? — ее слова скорее звучали как вопрос.

— Не меньше, чем друзья, — ответил я, поглаживая ту часть ее спины, которая оставалась обнаженной. — Знаешь, что я подумал… — мои пальцы поймал еще один крючок и потянули его к петельке. — Что мы знаем друг друга лишь второй день. И смело говорим друг другу, что друзья. По-моему, это дорогого стоит. Ты мне очень нравишься, пани художница.

— Вот не надо этого! Не надо! — простонала она, словно испытывая от моих слов много боли.

А я еще раз убедился в ее странности: сама же провоцировала меня своим видом. И этот вопрос «Хочешь меня?» — вообще безумная провокация. А теперь противится даже невинным словам, приятным любой женщине. Она играет мной или сама не знает, что хочет?

Ильич нас заждался. Наверное, он успел не один раз обойти стоянку, рассказывая страшную историю о близком дефиците мыла в столице.

— Ваша милость! — завидев баронессу он покинул козлы и сдернул фуражку. — Вы тут как сама весна! И барин при вас цветет, не то что при Анастасии Тихоновне! Ай да пара!

— Какой еще Анастасии Тихоновне? — Анна поставила ногу на подножку повозки.

Глава 22

Божественные снадобья Кози

Ну, Ильич! Язык — помело! Нет, мне в общем-то похрену разговоры про бывшую невесту какого-то бывшего Рублева! Но что за манера у Сбруева освещать темы касаемые только меня да без моего на то согласия?! Я же его супруге ни гу-гу про его шалости с Марфой Егоровной!

— Нам в Обнинский, — бросил я извозчику.

От Анны я знал, что некого Казимира Малевича придется искать в этом районе где-то на юго-востоке столицы. И знал бы я, что придется так долго ехать, снова ныряя в тоннель, то предпочел бы завернуть по пути в какой-нибудь банк, хотя бы узнать условия займа. В памяти прежнего хозяина тела начала проявляться некоторая отзывчивость. Она подсказывала, что вряд ли какая-либо финансовое учреждение выдаст деньги сразу, в день обращения. Все бы так, но можно было хотя бы попытаться. Но нет, следуя неясной мне идее Ольховской мы устремились на другой конец Москвы.

Как бы то ни было, до Обнинского мы добрались. Обнинский оказался районом неприятным, большей частью промышленным: фабрики, дымящие трубы заводов. Частый грохот грузовых домканов, ржавые арки мостов над дорогой, запах дыма и какой-то еще дряни. Справа виднелись башни высотой этажей в десять-пятнадцать, соединенные трубами и металлическими решетками.

— Гавриловские цеха, — с важностью сообщил Сбруев.

Ильича иногда пробивало на болтовню, и от него можно было услышать не только личные истории, но и полезные суждения о той части Москвы, которую мы проезжали.